Камердинеръ вышелъ. Полежавъ четверть часа, адвокатъ слѣзъ тихо, точно воръ, съ кровати, накинулъ халатъ, и взявъ свѣчу, прошелъ въ кабинетъ чрезъ узенькую уборную; опустивъ сторы, онъ сѣлъ къ письменному столу, отперъ ящикъ стола, вынулъ какія-го бумаги; пересмотрѣвъ, онъ всунулъ ихъ въ новый чистый большой пакетъ, запечаталъ и за пакетѣ надписалъ что-то крупными буквами; затѣмъ онъ заперъ столъ, прошелся по кабинету и ухватившись руками за край орѣховой рѣзной перегородки, раздѣлявшей кабинетъ на двѣ половины, началъ ее раскачивать; перегородка не трогалась. Аристарховъ написалъ еще что-то на клочкѣ бумаги, и положивъ посрединѣ стола написанное, ушелъ въ спальню.
На другой день утромъ двое слугъ убрали по обыкновенію весь домъ, исключая запертыхъ кабинета, уборной и спальни, сняли пыль съ мебели; камердинеръ, уложивъ на стулъ въ гостиной барское утреннее платье, толковалъ посматривая на часы: "однако заспался мой баринъ; десятаго три четверти." Пріѣзжавшій было попросить о мѣстѣ молодой человѣкъ получилъ отъ швейцара отвѣтъ: "еще не вставали, почиваютъ." А скоро ли встанутъ? робко спросилъ молодой человѣкъ. "Да надо быть скоро; кто ихъ знаетъ? Сегодня что-то долго, а то встаютъ въ семь, въ восемь часовъ." Молодой человѣкъ уѣхалъ, снова пріѣхалъ черезъ часъ: "все еще почиваютъ", отвѣчалъ толстый привратникъ. Камердинеръ, условившійся наканунѣ пить чай въ трактирѣ съ поваромъ одного князя, сосѣда Аристархова, подходилъ нѣсколько разъ на цыпочкахъ къ дверямъ спальни, прислушивался: "тихо", не слыхать ни кашля, ни громкой протяжной зѣвоты, которою адвокатъ имѣлъ обыкновеніе привѣтствовать наступающій день въ первыя минуты пробужденія. Не звонилъ? спросилъ стоявшаго предъ окномъ камердинера буфетчикъ въ бѣломъ фартукѣ. "Нѣтъ еще", отвѣчалъ зѣвая камердинеръ. "Что это онъ долго какъ сегодня; кофейникъ у меня совсѣмъ потухъ." Стѣнные часы отмѣряли двѣнадцать басовыхъ нотъ, похожихъ на мягкую октаву, покрывающую послѣдніе аккорды пѣвческаго хора. Прислуга задумалась, стала шептаться; одинъ за другимъ подбѣгали къ замочной скважинѣ спальни, глядѣли въ нее; (ключи отъ спальни и кабинета лежали всегда у Василія Савельевича, такъ какъ двери запирались безъ ключа (стоило хлопнуть чтобы запереть), но ничего особенно не видать было въ спальнѣ.
-- Что за оказія? толковалъ камердинеръ.
Наконецъ явились опасенія: "не умеръ ли?" Хандра нападавшая на барина въ послѣднее время усиливала опасенія прислуги.
-- Да, кабинетъ запертъ? спросилъ уже довольно громко буфетчикъ.
-- Извѣстно запертъ; ключъ у него на столикѣ завсегда, отвѣчалъ камердинеръ.
Швейцаръ, отъ скуки выйдя на подъѣздъ и подчуя табакомъ знакомаго будочника, сообщилъ ему что "вотъ ужь перваго половина, а баринъ не звонитъ; никогда этого не бывало".
-- Не умеръ ли, глядите, отвѣчалъ на это будочникъ, -- у насъ эдакъ же на прошлой недѣлѣ купецъ рыбникъ легъ отдыхать послѣ обѣда, да такъ и не всталъ, и теперь отдыхаетъ.
Швейцаръ весьма основательно замѣтилъ на это что "жизнь человѣческая ломанаго гроша не стоитъ," что "сколь долго не живи человѣкъ, а умирать надо будетъ ему безпремѣнно". Тутъ разговоръ коснулся другихъ, болѣе легкихъ предметовъ; а именно, будочникъ разказалъ какъ ловко вчера съѣздилъ его по уху квартальный; этотъ довольно грустный самъ по себѣ разказъ почему-то ужасно разсмѣшилъ швейцара, сначала къ изумленію, но потомъ къ величайшему удовольствію будочника. "Такъ ловко таки заѣхалъ?" спрашивалъ полицейскаго чуть не въ десятый разъ толстякъ, потирая себѣ животъ и бока, надсѣвшіеся отъ хохота. "Порядкомъ," отвѣчалъ полицейскій, и швейцаръ снова надрывался, хохоталъ, потѣшаясь мастерскимъ ударомъ по уху.
-- Слышь! эй, швейцаръ! громко крикнулъ кто-то со внутренней лѣстницы.