Возражавшій не совсѣмъ понялъ мудреный отвѣть профессора, но притворился будто понялъ, изъ боязни прослыть не образованнымъ "научно" предъ привилегированнымъ мудрецомъ. Такъ и рѣшило общество знакомыхъ что у адвоката иппохондрія. Попробовали было назвать "религіозною маніей" (тогда это было въ модѣ) болѣзнь Василья Савельевича, но оказалось что онъ ѣздитъ къ обѣднѣ, попрежнему, только по праздникамъ, попрежнему зѣваетъ во весь ротъ въ церкви, кладетъ рубль на тарелку и умильно поглядываетъ, остановясь у входа послѣ служенія, на проходящую "гирлянду", какъ онъ выражался, дамъ и дѣвицъ.

Въ Новый Годъ толкнулись было знакомые къ Аристархову съ визитами; адвокатъ, съ мѣсяцъ уже почти совсѣмъ оставившій общество, не принималъ и не отдалъ никому визита. Этого оказалось достаточнымъ для нѣкоторыхъ чтобы разстаться съ человѣкомъ на вѣки. "Значитъ не хочетъ знать; зазнался... Что богатъ, такъ и важничаетъ. Да мнѣ плевать на его богатство; я самъ себѣ господинъ," говорили оскорбленные, и дѣйствительно плюнули, забыли объ адвокатѣ

Мнѣ скажутъ, можетъ-быть: "плохіе же психологи были знакомцы Аристархова; дѣло ясно какъ дважды два четыре. Откуда же явиться у него свѣтлымъ днямъ, чистой совѣсти? Чѣмъ помянуть ему свое прошедшее? Чѣмъ помянутъ его другіе? Милліоны, роскошный домъ; но что въ нихъ если никому кромѣ себя не доставляютъ они радости? Да и самому въ его года? Не нынче, завтра долженъ же онъ ожидать что все это смѣнится на тѣсный ящикъ, яму въ нѣсколько аршинъ глубины и на полнѣйшее забвеніе, если не на упрекъ: "хорошъ былъ гусь, не тѣмъ бы помянуть его".

Совершенно справедливо; но дѣло вовсе не въ томъ что знакомые были плохи въ психологіи; эти же самые психологи, посмотрите, какую выкажутъ наблюдательность и зоркость, если случится имъ заняться психологіей для цѣлей болѣе, существенныхъ, напримѣръ хоть для того чтобы спихнуть съ мѣста какого-нибудь пріятеля; они раскопаютъ всю подноготную его домашней жизни, доберутся до всего, до всякой мелочи, объяснятъ всякое мельчайшее дѣяніе, слово, мысль, навяжутъ такое чего не снилось бѣдняку, отыщутъ черты какихъ не бывало у него и въ поминѣ. Нѣтъ, вы не говорите; у насъ на Руси есть презамѣчательнѣйшіе психологи.

"Попробовать развлечься въ самомъ дѣлѣ," подумалъ адвокатъ, хотя онъ въ ту же минуту отвѣтилъ самъ себѣ: "Скажи пожалуста, чѣмъ же бы это? Гдѣ продаются тѣ конфеты которыхъ ты еще не пробовалъ?" Несмотря на этотъ страшный отвѣтъ самому себѣ, Аристарховъ пустился разъѣзжагь по театрамъ, клубамъ, по знакомымъ, очень обрадовавшимся его появленію. Это продолжалось около трехъ недѣль; по истеченій этого времени адвокатъ снова засѣлъ дома и не велѣлъ никого принимать. Въ жизни будто въ симфоніи: задайся компонистъ въ началѣ піесы, поставь въ основу своего творенія мрачный тонъ; шествуя законнымъ путемъ своимъ, тонъ неминуемо разразится грозными созвучіями, и какъ ни вейся, какъ не отлетай отъ него легкіе, игривые звуки, имъ не осилить основнаго тона; онъ ихъ принудитъ, волей-неволей, тяготѣть къ нему. Развѣ наединѣ, въ тиши ночной, слезами разрѣшивъ внутри поднявшуюся бурю душа художника издастъ, нежданно для самой себя, гимнъ радованія, благодаренія за избавленіе, за эти слезы, за лучи тепла ее вдругъ обогрѣвшіе.... А иначе, въ концѣ піесы неминуемо, законно прозвучитъ основный, мрачный тонъ, грянетъ впослѣдніе, поставивъ предъ собою грань за коею нѣтъ никуда дороги.

Порою налетали на него, будто отдѣльныя свѣтлыя нотки, воспоминанія; видѣлся ясный весенній вечеръ, изба на берегу неширокой, тихой рѣчки; старикъ дьяконъ въ лаптяхъ, возвращающійся съ сохою съ поля, мать, сестра, вдова дьячка, бывало гоношившая послѣдній грошъ ему на сапоги, на перья, на бумагу. Гдѣ-то она? Какая доля всѣмъ имъ выпала? Сестра писала ему какъ-то, лѣтъ тридцать тому назадъ, но онъ.... "Надо бы было тогда отвѣтить," думалъ, вздыхая, несчастный, расхаживая по паркету. "Да; это все хорошо, дѣвственно какъ-то, свѣжо, точно весеннее ясное утро."

Будто озаренная солнцемъ пройденная даль, стояло предъ нимъ чистое дѣтство, а между тѣмъ надъ головою и впереди дѣлалась все темнѣе и темнѣе свинцовая, непроницаемая туча, заслонивъ свѣтъ дневной, накрывъ будто похороннымъ покровомъ вьющуюся вдаль дорогу, кустарникъ и безъ того уже мрачный сосновый боръ, чрезъ который лежалъ неотвратимый, одинокій путь ему. Безмолвіе, безлюдье, тишь кругомъ, грозная тишь, знакомая развѣ душѣ убійцы оставшемуся вдругъ, по совершеніи злодѣйства, вдвоемъ съ поверженною, бездыханною жертвой.

Однажды въ полночь Аристарховъ велѣлъ освѣтить залъ и завести недавно купленную имъ великолѣпную машину: дудки зазвучали, отдаваясь въ пустыхъ комнатахъ такъ дико что швейцаръ началъ креститься, сидя на стулѣ у лодножія неосвѣщенной лѣстницы. Адвокатъ ходилъ изъ угла въ уголъ, прислушиваясь къ рѣзкому свисту флейтъ, къ вознѣ бездушныхъ, деревянныхъ звуковъ, къ грому литавръ и оглушающему tutti. Послушавъ съ полчаса музыку, онъ остановилъ машину, велѣлъ потушить свѣчи и ушелъ въ спальню. Камердинеръ раздѣлъ его.

-- Что прикажете завтра готовить повару? спросилъ онъ.

-- Пусть приготовитъ супъ и.... еще что-нибудь, разсѣянно отвѣчалъ Аристарховъ, ложась въ постель и отвертываясь къ стѣнѣ.-- Завтра не буди меня.