Переживая мысленно прошедшее своего народа, вдохновенный наблюдатель называетъ великими, неизглаголанными суды Божіи; вглядитесь, задумайтесь надъ жизнью отдѣльнаго лица, не надъ отрывкомъ ея, а надъ всею неразрывною цѣлью явленій этой жизни; прослѣдите весь путь человѣка отъ первой минуты сознанія до могилы; разглядите причины того или другаго явленія, и вы не одинъ разъ повторите съ ветхозавѣтнымъ наблюдателемъ: "велики и неизглаголанны суды Твои!" Какъ изъ посѣяннаго зерна выростаетъ колосъ, такъ извѣстное дѣяніе пораждаетъ явленіе, которое кажется намъ необъяснимымъ лишь потому что мы его оторвали отъ корня, отъ причины, взяли какъ одиночное. Подобно тѣмъ, возмнившимъ насиловать Божій народъ, "узникамъ тьмы", по выраженію ветхозавѣтнаго мыслителя, "бѣглецамъ вѣчнаго Провидѣнія", искавшимъ скрыться, спрятать дѣла свои подъ мрачнымъ покрываломъ забвенія, подобно имъ, мы люди нерѣдко пробуемъ прятаться какъ дѣти отъ самихъ себя. Какъ будто можно бѣжать куда-нибудь отъ мрака наполняющаго душу, отъ тяжкихъ видѣній своего собственнаго сердца! И только имъ однимъ, гонителямъ, разказываетъ наблюдатель, чудился мракъ, являлись привидѣнія съ дряхлыми, печальными лицами, горѣлъ огонь свѣтильника, лишь для того чтобъ усилить ужасъ, чтобъ озарить странные, безжизненные лики призраковъ. Для всѣхъ другихъ вселенная въ тотъ самый день была озарена обычнымъ свѣтомъ; другіе дѣлали невозбранно ежедневныя дѣла свои; ни на кого, кромѣ гонителей, не простиралась тяжкая, мучительная ночь, будто прообразъ будущей тьмы вѣчной, ихъ ожидающей. "Такъ боязливая злоба, осуждаемая собственнымъ свидѣтельствомъ, приводитъ себѣ на умъ все лютое, содержимое совѣстью."
Знакомые Василья Савельевича начали съ нѣкотораго времени замѣчать сильную перемѣну въ адвокатѣ; являясь гораздо рѣже прежняго въ общество, онъ держалъ себя какъ-то странно, не ровно; порывами являлось у него то порицаніе лицъ предъ которыми онъ прежде чуть не благоговѣлъ, то ѣдкая насмѣшка надъ семейнымъ счастьемъ честнаго труженика, котораго онъ самъ недавно приводилъ всѣмъ въ примѣръ какъ образцоваго семьянина; подсаживаясь къ молодежи, этому "цвѣтущему питомнику Россіи", по его собственному недавнему выраженію, адвокатъ разказывалъ анекдоты далеко не утѣшительные для "питомника" не утратившаго вѣры въ добро и правду, старался разбивать въ дребезги молодыя надежды на побѣду истины. "Поживите съ мое, и вы увидите что такое жизнь; васъ поколотятъ въ этой битвѣ -- скверно; вы поколотили другихъ -- опять не радуйтесь," говорилъ онъ, оканчивая впрочемъ совѣтомъ: "колотить, не подставлять никоимъ образомъ спину". Рѣчи свои сопровождалъ онъ теперь уже не монологами о человѣческомъ ничтожествѣ и бренности земнаго, какъ въ былые дни, а смѣхомъ, похожимъ нѣсколько за смѣхъ злаго мальчишки, безжалостно раздавившаго беззащитное, робкое насѣкомое, пробиравшееся по травкѣ.
-- Что съ нимъ такое? спрашивали другъ у друга знакомые.
-- Вамъ нужно подумать о себѣ, полѣчиться, Василій Савельичъ, говорили доктора.
Адвокатъ улыбался, вѣшалъ голову на бокъ и говорилъ что чувствуетъ себя какъ нельзя лучше. Онъ продолжалъ вести процессы, но и въ присутственныхъ мѣстахъ, безъ всякаго повода, вдругъ приставалъ къ какому-нибудь секретарю съ шутливымъ вопросомъ: "много ли онъ взялъ съ такого-то?" тогда какъ секретарь ничего и ни съ кого не бралъ; одинъ изъ чиновниковъ даже обругалъ его при всѣхъ за подобную выходку; Василій Савельевичъ отвернулся въ отвѣть на брань, и засмѣявшись принужденно, отошелъ отъ обругавшаго; такое хладнокровіе не помѣшало ему однако насплетничать черезъ полчаса на чиновника одному важному лицу, сообщивъ что чиновникъ опаснѣйшій и вредный, ни во что не вѣрующій вольнодумецъ.
Замѣтно что-то снѣдало богача-адвоката; онъ худѣлъ, желтѣлъ и сохъ съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе; платье висѣло на немъ какъ на вѣшалкѣ, полное, пріятно округленное лицо осунулось и непріятно выказало скулы; часто вечера одинъ ходилъ онъ въ своемъ атласномъ голубомъ халатѣ по роскошнымъ, полуосвѣщеннымъ комнатамъ дома до двухъ, трехъ часовъ утра; иногда будилъ камердинера и заказывалъ себѣ чай; камердинеръ приносилъ чай, но утромъ находилъ чайникъ и стаканъ нетронутыми.
-- Иппохондрія, говорилъ знакомый Аристархову профессоръ душевныхъ болѣзней, объясняя очень подробно отъ какихъ тѣлесныхъ страданій происходитъ иппохондрія.
Слушатели, изумляясь обширности знаній профессора, рѣшили: "да, это не иное что какъ иппохондрія."
-- Но онъ не мнителенъ, не сидитъ на лѣкарствахъ, не жалуется даже никогда на нездоровье, осмѣлился кто-то возразить знатоку душевныхъ болѣзней.
-- А.... это обыкновенное явленіе, объяснилъ, не задумавшись, знатокъ.-- Мнительность-го именно и заставляетъ его не говорить о недугѣ и не лѣчиться.