-- Завзятый, отвѣчалъ графъ.-- А вы?
-- Ему жена запретила, а былъ страстный, отвѣчалъ Барской.
-- Не жена, а... вопервыхъ времени мало, вовторыхъ дорого. А въ свое время, да и теперь бы, кажется, съѣздилъ, одушевившись говорилъ Иванъ Евстафьевичъ.-- Хорошо; особенно послушная собака, на дупелей бывало, или опять молодые тетерева пойдутъ, въ началѣ осени.
Старикъ понурилъ голову и задумался: нѣсколько болотныхъ, лѣсныхъ видовъ, ясныхъ и свѣжихъ осеннихъ дней пронеслись панорамой въ его воображеніи. "Хорошо", повторилъ онъ, вздохнувъ и доставивъ на столъ стаканъ чтобы достать табатерку. Барскій усадилъ жену за рояль и, вмѣсто сонаты, заигралъ почему-то "Элегію" Эрнста. Скрипка его жаловалась, вздыхала; гудѣлъ серебряный басокъ, допѣвая мелодію съ тою задушевною страстностью, тѣмъ энергическимъ тономъ, который искрою влетаетъ въ сердце каждаго изъ посѣтителей биткомъ набившихъ залу чтобы послушать чудную пѣвицу изъ теплыхъ странъ прилетѣвшую на нашъ, холодный только вѣдь снаружи, русскій сѣверъ.
-- Подождемте, шепнулъ графъ своему партнеру,-- послушаемъ.... Это хорошо.... Люблю я эту "Элегію".
Сложивъ на груди руки, графъ отвалился къ спинкѣ креселъ и слушалъ; Топоровская, сидя на диванѣ у стола, глядѣла пристально на музыканта; чудные звуки старой скрипки, послушной каждому душевному движенію мастера, заводили дѣвушку въ какой-то новый только предчувствуемый ею, но невиданный еще волшебный міръ, міръ мелодическаго ропота, любви, слезъ воплотившихся въ звуки. Вотъ тема облеклась въ яркіе, радостные, сіяющіе будто солнечный лучъ звука; "любитъ", точно вспыхнувшая отъ нежданной радостной вѣсти красавица, шепотомъ проговорила скрипка; черезъ мгновеніе опять задумалась она, и перейдя къ прежней тоскѣ, стала, замирая, взбираясь выше, выше, точно къ небесамъ, въ другія лучезарныя страны, отъ непривѣтливыхъ, суровыхъ жителей нашей родной планеты.
Груша наблюдала исподлобья скрипача, взглядывая по временамъ на Маріанну Александровну; раза два встрѣтились ихъ глаза, и взоръ пѣвицы какъ будто говорилъ: "да; слушайте; это прекрасно." Во всей фигурѣ молодой пѣвицы было что-то дѣтское, но встрѣтившій ее на улицѣ мимоходомъ человѣкъ непремѣнно остановился бы, пораженный не красотой, а своеобразностью, миловиднаго впрочемъ, лица и подумалъ бы: "это необыкновенный ребенокъ; черные какъ уголь, большіе глаза ея, изрѣдка, будто украдкою обѣжавъ сидящихъ, снова исчезали подъ густыми рѣсницами; она поминутно перебирала то складки своего передничка, то ленточку висящую у платья; голова ея и дѣтское выраженіе въ лицѣ, какое бываетъ у прикинувшейся смиренницею шалуньи, какъ-то не совсѣмъ соотвѣтствовали ея вполнѣ развившемуся торсу; графъ выразился о ней очень мѣтко: "какой милый чудакъ эта дѣвочка!" -- Славно, произнесъ графъ, улыбаясь и поднявъ голову, когда музыкантъ спустилъ на нѣтъ высокій флажолетъ, чистый какъ прозрачная струя бѣгущаго съ чуть слышнымъ звономъ ручейка, въ тиши заросшей шиповникомъ и павиликою.
-- Значитъ не совсѣмъ дурно, если даже вы, графъ, хвалите, отвѣчалъ Барскій, укладывая скрипку.-- А вотъ вы говорите что не любите жалобъ въ искусствѣ. Вѣдь это жалоба.
-- Да, жалоба, но въ музыкѣ другое дѣло.... Я допускаю и въ поэзіи, но требую чтобъ это не былъ пискъ угнетеннаго воробья; чтобъ было слышно что это плачетъ не слезливая натура, а раненый силачъ душою, окончилъ онъ, принимаясь за неоконченную партію.
-- Я такъ беру у васъ коня, замѣтилъ ему партнеръ.