При второмъ словѣ голосъ упалъ и зазвенѣлъ внизу, будто серебряный басокъ Гварнери.
"Молча твои рученьки!..." робко поднимаясь съ ласковымъ трепетомъ чувства, любованья, запѣлъ голосъ далѣе:
Молва, твои рученьки грѣю я и жму;
Въ очи тебѣ глядючи, молча слезы лью;
Не умѣю высказать какъ тебя люблю!.."
звонкимъ тономъ баловня-мальчика, вдругъ кинувшагося на шею молодой матери, допѣла пѣвица, уставивъ черные глаза свои куда-то въ уголъ, какъ бы стыдясь полноты чувства которымъ дышалъ каждый звукъ ея мягкаго и широкаго голоса.
Всѣ слушали еще съ минуту, когда пѣвица кончила и, понуривъ головку, точно провинившійся шалунъ, стояла переминаясь съ ноги на ногу у стула піанистки; графъ пристально глядѣлъ на "чудака-дѣвочку." Барскій поцѣловалъ ее въ голову; при послѣднемъ стихѣ взоръ Топоровской, вѣроятно, случайно встрѣтился со взглядомъ Лучанинова; Маріанна Александровна быстро отвернулась, но Лучаниновъ замѣтилъ навернувшіяся у нея слезы.
-- Вотъ, сударь, какія есть у насъ, на матушкѣ святой Руси, сокровища, шепнулъ графу, понюхавъ табаку, Иванъ Евстаѳьевичъ.-- Будь-ка она Итальянка! прибавилъ онъ, вздохнувъ.
Варвара Тимоѳеевна кинулась цѣловать пѣвицу.
-- Нельзя ли повторить? голубчикъ Захаръ Петровичъ, попросите ее, умолялъ мужъ Варвары Тимоѳеевны.