-- Можетъ-быть, попробую, отвѣчалъ Барскій.
Въ это время вошелъ священникъ, худощавый, лѣтъ тридцати человѣкъ; всѣ встали и подошли къ благословенію.
-- Садись-ка, батюшка, сказалъ старикъ Лучаниновъ.
Священникъ сѣлъ. Молодые люди, окончивъ завтракъ, съ папиросами тоже подсѣли къ нему.
-- У меня есть до васъ просьба, Владиміръ Алексѣевичъ, началъ священникъ.-- Не можете ли вы оставить мнѣ, хоть на мѣсяцъ, Мертвыя души Гоголя? Я ихъ прочелъ два раза, но мнѣ нѣкоторыя мѣста хочется списать. Такъ хороши они.
-- Онѣ у отца. Возьмите. Если я найду въ Москвѣ экземпляръ, я вамъ подарю ихъ, отвѣчалъ Владиміръ Алексѣевичъ.
Священникъ поблагодарилъ, пожавъ обѣ руки молодому человѣку.
-- Знаете что, началъ Алексѣй Андреевичъ.-- Я прочелъ ихъ; это вещь, безъ сомнѣнія, великая. Но вы, можетъ-быть, посмѣетесь надъ старикомъ, какъ бы она не соблазнила молодыхъ писателей?
-- Это почему? Какъ это, позвольте узнать? спросилъ священникъ.
-- А вотъ какъ, продолжалъ старикъ Лучаниновъ:-- кромѣ огромнаго успѣха, какъ всякая талантливая вещь, она будетъ имѣть легіоны подражателей. У Гоголя есть свѣтъ въ душѣ, поэзія, идеалъ; сохрани Богъ, если подражатели начнутъ копировать природу не имѣя никакого идеала, какъ фотографы примутся копировать, съ цѣлію издѣваться только надъ ближнимъ. Что выйдетъ изъ этого?