-- Лошади готовы, доложилъ Петруша.
Москвичи расцѣловались съ Барскимъ. Ему надо было ѣхать всторону проселкомъ.
-- Пишите, говорилъ ему, Владиміръ Алексѣевичъ.-- А будете въ Москвѣ, или мы сюда пріѣдемъ, навѣстите же насъ.
Наконецъ всѣ усѣлись, накинувъ шинели; нахмуренный закурилъ новую трубку; кучера подобрали возжи, и двѣ тройки, загремѣвъ бубенцами, дружно тронули сани.
-- Прощайте, кричала Барскому молодежь, махая фуражками.
-- Прощайте, отвѣчалъ музыкантъ, усаживаясь въ свои сани. Закутавъ ноги ковромъ, онъ оглянулся; тройки неслись уже далеко отъ него; слышался слабѣе и слабѣй смѣхъ молодежи, стукъ саней на ухабахъ, громъ бубенцовъ и русскій нашъ ямской, удалый покрикъ.
-- Вишь какъ запалили, улыбаясь замѣтилъ старикъ кучеръ, поворачивая на проселокъ свою пару. Сани побѣжали среди рѣденькаго кустарника и спустились черезъ нѣсколько минутъ на рѣчку. Сидорычъ принялся разказывать какъ хорошо дворовымъ жить у Лучаниновыхъ; сколько армяковъ и полушубковъ кучерамъ дается въ годъ; какой обѣдъ подается въ застольной; но музыкантъ не слыхалъ почти ничего изъ этихъ наблюденій. Закутавшись въ свою шубу, думалъ онъ, зачѣмъ это судьбѣ угодно было, словно на-смѣхъ, познакомить его съ этими добрыми людьми, полакомить, точно ребенка, конфеткой, чтобы потомъ угостить опять черствымъ обыденнымъ кускомъ. И ему видѣлся его непріютный, угарный флигель, непониманіе вокругъ, оскорбительно милостивый взглядъ Павла Ивановича и длинный, безконечный корридоръ подневольнаго, безцѣльнаго и безотраднаго будущаго.
-- Аль задремалъ? произнесъ, оглянувшись, болтливый старикъ Сидорычъ, замѣтивъ что разказы его слушаетъ одно пустое, снѣжное поле.
IX.
Часовъ въ семь утра музыкантъ сидѣлъ на своемъ кожаномъ, жесткомъ диванѣ и читалъ письмо, только что полученное съ почты, отъ Елизаветы Николаевны. Въ музыкантской разливались рѣзкіе звуки трехъ скрипокъ, вытягивавшихъ вмѣстѣ гамму.