(Очеркъ съ итальянскаго).
Въ предлагаемомъ разсказѣ, какъ и во многихъ разсказахъ Чіамполи, нѣкоторая бѣдность фабулы искупается реальностію и правдивостію изображенія тѣхъ сторонъ жизни, которыя соприкасаются съ общественными интересами. Къ сожалѣнію, незавидное положеніе сельской учительницы въ Италіи ни мало не преувеличено авторомъ; случай, описанный имъ, неисключительный, а типичный; отношеніе къ учительницѣ властей и населенія -- верхъ правды и реальности. (Примеч. перев.)
I.
Когда она, верхомъ на мулѣ Рекіамоцца, добралась до села, то походила на утопленницу, которую вытащили изъ воды: такъ она была вымочена проклятымъ холоднымъ ливнемъ. Второго ноября вечеромъ, она непремѣнно обязывалась быть на мѣстѣ, потому что третьяго числа утромъ было назначено открытіе школы; значитъ, ей недосугъ было обращать вниманіе на дождь. Кому нуженъ хлѣбъ, тотъ воды не боится. Въ этомъ селѣ у ней души знакомой не было; и такъ какъ ныньче благочестивыхъ страннопріимныхъ домовъ уже не существуетъ, то естественно, что, не желая коченѣть и томиться голодомъ, она была вынуждена остановиться въ харчевнѣ Золотой Вѣтки. Не хотѣлось ей входить въ эту харчевню, очень не хотѣлось. Рекіамоцца счелъ своимъ долгомъ побудить ее крѣпкимъ словцомъ, обращеннымъ, впрочемъ, не къ ней самой, а къ мулу. Не могъ же мулъ оставаться подъ дождемъ только потому, что дѣвушкѣ вздумалось упрямиться. Извѣстно, что харчевня не особенно благочестивое мѣсто и не вполнѣ подходящее для такого щедушнаго, измученнаго существа, у котораго вся душа свѣтилась въ молодыхъ большихъ глазахъ. Однако, нечего дѣлать, надо было пріободриться и войти въ харчевню.
Около камина сидѣло съ десятокъ погонщиковъ муловъ; они ругали погоду, и отъ нихъ шелъ паръ, какъ отъ мокрыхъ кафтановъ, вывѣшенныхъ на іюльское солнце. Въ остальномъ темномъ пространствѣ огромной горницы было тоже съ десятокъ мѣстныхъ мужиковъ; они играли въ карты и пили молодое вино, какъ ключевую воду. Дѣвушка, войдя, не знала, куда ей пріютиться; она стала въ ближайшій уголъ, совершенно истомленная, не чувствуя въ себѣ силы даже слово выговорить. Она оглядывалась кругомъ, ожидая увидѣть хозяйку, но хозяйка не появлялась. Страшно становилось дѣвушкѣ;.страшно этихъ огромныхъ мужиковъ, съ всклокоченными бородами, съ ястребиными глазами. Густой дымъ, стоявшій въ харчевнѣ и невыразимая духота стѣсняли ея дыханіе и до слезъ ѣли глаза. Она была не въ силахъ стоять на ногахъ, и, слегка пошатнувшись, нечаянно прикоснулась рукой къ плечу одного изъ бородачей.
-- Чортъ бы тебя!.. зарычалъ мужичина, обернувшись, но ругательство у него застряло въ горлѣ, когда онъ увидалъ бѣдняжку, блѣдную, бѣлую, какъ всескорбящая Мадона! Онъ всталъ, очевидно, неохотно, однако, уступилъ ей свое мѣсто передъ огнемъ, а самъ перешелъ въ уголъ къ угощавшимся виномъ сотоварищамъ.
Дѣвушка сѣла, подобрала платье плотнѣе, чтобъ занимать какъ можно меньше мѣста передъ огнемъ, и опустила голову на грудь. Мало-по-малу, при свѣтѣ пламени горѣвшихъ въ каминѣ полѣньевъ и хвороста, она стала яснѣе различать окружающихъ людей и предметы. И страхъ ея еще болѣе усилился. Куда она попала? Гдѣ она переночуетъ? Неужели всѣ люди въ этомъ селѣ такіе же грубые и страшные? Хоть бы какое-нибудь женское лицо увидать. До того ей стало жутко, что она тихонько заплакала и слезы немножко облегчили ее. Поднявши голову въ полутьмѣ, съ боку камина, она разсмотрѣла странную фигуру нищаго; онъ сидѣлъ на корточкахъ, упираясь бородой въ колѣни; волосы у него были длинные, растрепанные; желтые косые глаза пристально уставились прямо ей въ лицо; рядомъ съ нимъ на полу спалъ огромный песъ, въ широкомъ ошейникѣ, околоченномъ гвоздями, остріями наружу. На крыльцѣ, дождь лилъ, шлепалъ и шумѣлъ, что твой вихорь въ лѣсу; этотъ шумъ полузаглушалъ грубые голоса погонщиковъ, курившихъ носогрѣйки. Два-три человѣка здорово храпѣли подъ шумъ, пригрѣтые огнемъ.
Дрожь пробѣгала по всему существу учительницы. Промокнувъ отъ дождя, истомясь до болѣзненности верховой ѣздой по горнымъ тропкамъ, она мечтала найти въ селѣ теплую комнатку и опрятную постель. А теперь не знала даже кому слово сказать, и испытывала чувство безпомощности ребенка, который кличетъ маму, а мама его не слышитъ. Она чувствовала, что мужики разсматривали ее съ самымъ безцеремоннымъ любопытствомъ. Мужику всегда хочется знать, съ кѣмъ его Богъ свелъ. Кто она такая будетъ? можно было прочесть въ ихъ вытаращенныхъ глазахъ:-- лицо-то у ней хорошее, а кто жь ее знаетъ? Поди, комедіанка какая! Ужо станетъ на улицѣ передъ народомъ кувыркаться. Сестра, либо жена какого-нибудь шарлатана, фигляра. Побродяги! у нихъ всегда голодные глаза. Въ наше село пожаловала въ этакую собачью пору! словно у насъ самихъ мало нужды и есть лишній хлѣбъ. Устремленные на нее взгляды тревожили ее больше, чѣмъ насквозь промокшее платье, охватывавшее ея тѣло. Ей хотѣлось уйти, выбѣжать на чистый воздухъ; броситься въ церкви на колѣни, и умолить Бога повѣдать ей: зачѣмъ, зачѣмъ онъ не посылаетъ ей смерти. Лучше бы умереть. Но на улицѣ рычала непогода, бѣшено врываясь въ село изъ горныхъ ущелій; ей оставалось только подчиниться своей участи и сидѣть въ харчевнѣ. Мужики пили и галдѣли пуще спугнутыхъ гусей, обмѣнивались крѣпкими словами, колотили кулаками по столу, кликали хозяйку харчевни, которая все не приходила.
Наконецъ, хозяйка появилась: верхняя юпка ея была поднята на голову; она тащила двѣ огромнѣйшихъ бутыли съ виномъ.
-- Все не перестаетъ. Христосъ милостивый! все-то не перестаетъ этотъ ливень. До погреба всего два шага -- а до костей вымочило!