Дѣвушка чувствовала, что ее разсматриваютъ, и ей становилось неловко, жутко. Ей бы хотѣлось умалиться, сдѣлаться крохотной, чтобы ускользнуть отъ наглыхъ взглядовъ. Она удвоила шаги, но за ней все-таки продолжали слѣдить. Добравшись до харчевни, она прямо, почти бѣгомъ, пробѣжала въ хозяйкину спальню, и опустилась на скамейку. Въ теченіи нѣсколькихъ минутъ, она слышала только, какъ билось ея сердце, да какъ ворчала на любопытствующихъ собака нищаго.
Потомъ она прилегла головой на постель, и впала въ какое-то отупѣніе, въ дремоту, а слезы такъ и текли по щекамъ. Она походила на покойницу. Хозяйка, съ засученными рукавами и съ уполовникомъ въ рукѣ, заглянула-было. Но, увидавъ, что дѣвушка отдыхаетъ, потихоньку вышла вонъ, дивясь, какъ это есть такія матери на свѣтѣ, что свою кровь и плоть, дѣтище свое родное по чужимъ людямъ мыкаться пускаютъ. Это даже въ негодованіе приводило хозяйку и она тутъ же рѣшила, какъ дѣвушка проснется, угостить ее вареной бараниной и стаканомъ добраго стараго вина.
Нѣсколько человѣкъ, движимые праздностью и любопытствомъ, забрели въ харчевню и стали распрашивать: откуда она пріѣхала? сколько ей лѣтъ? какъ ее зовутъ? гдѣ она себѣ квартиру найметъ?
-- Ахъ, чтобъ вамъ нечистый ноги обглодалъ! окрысилась хозяйка:-- вы своими сестрами занимайтесь, да своими женами. Чего ко мнѣ пристаете... Досугъ мнѣ съ вами лясы точить. Коли вамъ нечего дѣлать, окаяннымъ, такъ на осину бы пошли повѣсились. Оставьте другихъ-то въ покоѣ!
Любопытные и праздные уходили ни съ чѣмъ, и за потерпѣнное пораженіе негодовали на учительницу.
III.
Цѣлую недѣлю учительница должна была прожить въ харчевнѣ. Она нѣсколько разъ ходила къ головѣ, и каждый разъ, когда спускалась со ступенекъ стараго кирпичнаго дома, въ которомъ помѣщалось правленіе, глаза ея свѣтились слезами, а губы сжимались. Очевидно, она была не нужна, и отъ нея хотѣли отдѣлаться. Мѣстный аббатъ, говорили ей, питается только хлѣбомъ съ лукомъ, для того, чтобы имѣть возможность подготовить свою племянницу на мѣсто учительницы, а тутъ вдругъ совсѣмъ чужая словно съ неба свалилась, и хочетъ захватить мѣсто, по всѣмъ правамъ принадлежащее племянницѣ аббата. Донъ Чичоло, аптекарь, тоже свою дочь прочилъ на это мѣсто, и кричалъ, что ни за что не позволитъ, чтобы какая-нибудь проходимка вырвала кусокъ хлѣба изо рта его дочери. Голова, имѣя въ виду отдать въ наймы свои домишки, пожалуй, готовъ былъ ее принять, но только до августа, когда въ село ожидались и аббатова племянница и дочь аптекаря. Учительница могла до тѣхъ поръ оставаться на мѣстѣ, а послѣ августа, милости просимъ, убираться по добру по здорову. Однако, головѣ доказывали, какъ дважды два четыре, что и такой уступки не слѣдуетъ дѣлать: вступитъ она въ должность, пуститъ корни, тогда ее и не выкуришь. Потому что правительство всегда держитъ руку этихъ побродягъ, оно и теперь ее прислало. Къ счастію, голова былъ упрямъ, упрямѣе осла Рекіамоцца; онъ уперся на своемъ и объявилъ:
-- Я такъ хочу, и такъ будетъ.
И дѣйствительно, такъ и сдѣлалось. Два домишка были наняты общественнымъ управленіемъ у головы, одинъ подъ школу, другой подъ квартиру учительницы. Такъ какъ они отъ старости давно обратились чуть не въ рѣшето, то ихъ позамазали штукатуркой, и ведра два известки извели на побѣлку. Въ концѣ недѣли, прожитой въ харчевнѣ, учительница поселилась, и стала заниматься преподаваніемъ въ ледникѣ: иначе нельзя назвать комнатки, въ которыхъ было холоднѣе, чѣмъ въ погребѣ.
Это было въ четвергъ. Чику-Нано взвалилъ себѣ на спину ея маленькій чемоданчикъ, а сама учительница, прощаясь съ хозяйкой, попросила ее сказать, сколько она ей должна.