Кико, совершенно обессиленный, снова упал на тахту, а над ним, как добрый ангел-хранитель, склонилась женщина, нежно перебирая своими тонкими пальцами черные кудри Кико и тихо-тихо нашептывая ему на ушко:
- Успокойся, мой милый! Успокойся, мальчик мой! Никто не причинит тебе зла, только будь покорным и тихим и не противоречь...
Кико лежал посреди своих подушек, и только его черные горящие глаза по-прежнему с бесстрашным вызовом были устремлены в суровое лицо Вано.
Тот тяжело поднялся с табурета и подошел к Кико.
- Послушай, - произнес он тихим, но внушительным голосом, обращаясь к своему юному родственнику, - послушай, мальчишка, запомни хорошенько то, что я сейчас тебе буду говорить... Изволь покориться мне, или я ни за что не ручаюсь, запомни раз навсегда: князя Кико Тавадзе нет больше на свете... он умер, его украли горные барантачи, или он нечаянно скатился в бездну, или его убила шальная пуля дидойца... Все равно, это неважно... Важно только то, что его нет больше на свете, и ты теперь не князь Кико больше, а бедный нищий певец, круглый сирота, которого я из милости держу в доме. Слышишь? И горе тебе, если ты попробуешь бежать отсюда или открыть кому бы то ни было свое настоящее имя. Понял меня?
И Вано снова сжал рукоять кинжала, заткнутого за пояс.
Кико понял - от него требуют, чтобы он отныне перестал называть и считать себя князем Тавадзе. Он смело взглянул в лицо Вано.
- Я, князь Ки... - начал было он с достоинством, но пальцы старой Като (так звали женщину) легли на его губы.
- Молчи, Кико! Иначе плохо будет! Молчи и надейся на Бога, а я тебя не дам в обиду, сердце мое...
Это было сказано так тихо, что Кико едва мог расслышать последние слова. На миг глаза мальчика прояснились, и он беззвучно поцеловал лежавшую на его губах руку Като.