Вот, наконец, совсем стемнело в ауле, и полная тишина воцарилась на его узких улочках. Только иногда то тут, то там тявкали сторожевые собаки. Хозяева сакли и Гассан дружно храпели на крыше сакли.
Один Кико не спал.
Взошел месяц на небе и осветил аул. Видно стало мечеть, лавку оружейника и третью саклю - саклю Амеда, друга покойного Али. Она была вся, как на ладони, видна Кико, находившемуся на крыше и не смыкавшему глаз. Там, в сакле, мерцал слабый огонек. Значит, там еще не спят, и если он, Кико, встанет сейчас и, крадучись, спустится вниз, перебежит улочку, то очутится у заветной сакли. А там Амед взнуздает коня и умчит его туда вниз, далеко, в золотые долины Кахетии, в милую Алазань, в объятия дорогого отца.
Кико чуть не задохнулся от безумного прилива счастья, ворвавшегося вихрем в его юную душу... Свобода близка и возможна. Только бы кошкой прокрасться вниз, не разбудив хозяев и Гассана.
Он тихо, едва двигаясь, приподнялся на локте, осмотрелся, чутко прислушался к храпу спавших и вскочил ловким и быстрым движением на ноги.
Бесшумно миновал он сонных людей и занес уже ногу на ступеньки лестнички, выбитой в скале, примыкавшей к сакле... И точно ударом молота толкнулась в его голову все та же ужасная мысль: "А клятва, данная Като? А слово не делать попыток к бегству?.. Или ты, маленький князь Тавадзе, пожелаешь быть клятвопреступником и лгуном?.."
И все же лестница непреодолимо притягивала его к себе, а огонек из сакли Амеда так призывно сиял ему в глаза...
Тогда, чтобы прервать этот соблазн, Кико схватился с отчаянием за голову и громко крикнул:
- Проснись, Гассан! Проснись во имя Бога и держи меня крепко-крепко!.. Я не хочу сделать подлого дела... Я не хочу быть лжецом... Удержи меня...
И когда удивленный старик спросонья бросился к нему, Кико уже лежал на своем ложе из бурок в углу кровли и кусал себе губы, чтобы не разрыдаться на весь аул...