Маруся Верг давно закончила отвечать, чинно поклонилась архиерею и, подойдя к нему, осенившему крестом ее склоненную головку, поцеловала, по обычаю, белую руку преосвященного.
Теперь очередь отвечать была за Лидой.
Она выступила вперед, одернула пелеринку, открыла рот и... замялась. Слова положительно не шли ей на язык. Мысли путались. Лицо стало белым как бумага, а сердце усиленно выстукивало:
"Ты грешница... Великая грешница... и ты не смеешь взглянуть в лицо этому человеку, далекому грешных помыслов, которые жили и живут в тебе..."
"Да, да, - мысленно согласилась Лида, - надо "искупиться", надо очиститься, надо громко признаться во всем: так и так, я сделала дурное дело, из-за меня человек терпит нужду и горе... я... я... Да, да, я сделаю это... Подниму голову, взгляну на "него", и если глаза его будут ласковы, так же отечески добро посмотрят на меня, как на Налю; на Марусю Бутузину и прочих, - я прощена... Я..."
- Что же, начинайте отвечать, Воронская! - прервал внезапно мысли Лиды голос инспектора.
- Сейчас... - сказала Лида и подняла глаза на преосвященного.
Доброе-доброе лицо, улыбающиеся с отеческой лаской глаза - вот что увидела Лида.
"Прощена!.. - вихрем пронеслось в мыслях девочки, и она по привычке тряхнула стриженой головой.
- Воронская, не будьте мальчишкой, - чуть слышно прошипела Ефросьева, скромно приютившаяся на конце стола.