Начальство заняло за зеленым столом приготовленные места. Большой Джон опустился на стул, стоявший подле Зинзерина. Он казался странно суровым и недоступным в своем, наглухо застегнутом черном сюртуке, с плотно сомкнутыми губами и строгим взглядом. Как мало походил он сегодня на того милого, веселого насмешника, Большого Джона, который проповедовал смирение и кротость сорока большим девочкам в этой самой зале в один из "приемных" четвергов!
"Большой Джон играет роль строгого экзаменатора, и это очень забавно", - мысленно говорила себе Лида, хотя ничего забавного не ощущала в эти минуты взволнованная девочка.
"Если вытащу какой-нибудь билет после десятого, осрамлюсь на веки веков".
Как сквозь сон слышала она вызовы инспектора, вопросы экзаменаторов, знакомый и в то же время странно чужой, официальный голос молодого экзаменатора, Большого Джона, а мысли с поразительною быстротою перескакивали с предмета на предмет.
Смутно припомнились девочке рассказы Большого Джона о его пребывании в Англии, рассказы, слышанные еще в детстве, о его особенной склонности к математическим наукам и о том, как писал он диссертацию на первую степень ученого математика, чуть ли не в 22 года.
- Счастливец! Счастливец! - шептала сероглазая девочка. - Счастливец Большой Джон! Он математик... А я... я... Что я буду делать, если вытащу незнакомый билет?.. Что он подумает о своей сестренке, о своей маленькой русалочке?
Как бы в ответ на мучительный вопрос, Лида услышала голос инспектора, произнесший два слова, погребальным звоном отозвавшиеся в ее душе:
- Госпожа Воронская...
Госпожа Воронская! Одно только маленькое коротенькое обращение, а между тем какая драма скрывается в нем!
Девочка вышла на середину залы и, забыв "окунуться" по традиционному институтскому этикету, беспомощно обратила на лицо Джона свой испуганный взор.