- Одиннадцать... Двенадцать... Тринадцать... Четырнадцать... Пятнадцать... - глухо и мерно отсчитывала "шпионка", и два багровых пятна на ее желтом лице вспыхнули снова.
- Шестнадцать... Семнадцать... Восемнадцать... Девятнадцать... - понеслось уже значительно громче.
Тут фрейлейн Фюрст сделала паузу и, еще раз обведя потухающим взглядом замерших на своих местах, подобно каменным истуканам, воспитанниц, почти в голос выкрикнула:
- Двадцать!.. Свершилось!..
Теперь уже не было возврата назад. Головы опустились ниже. Глаза глядели в пол. Когда головы поднялись, немки уже не было в классе. Только слышался в коридоре удаляющийся шорох ее платья.
Дверь широко распахнулась и Сима-Волька как бомба влетела в комнату.
- Позор!.. Гадость!.. Свинство!.. И это люди!.. Это будущие женщины!.. Матери семейств!.. Гуманные маменьки, добрые жены!.. Косматые сердца у вас, каменные души!.. О, злые вы, злые!.. Человека лишили куска хлеба из-за какого-то пошлого принципа... И будь оно проклято, это глупейшее правило товарищества, которое, как тупых баранов, заставляет действовать вас всех гуртом. Ненавижу его и вас... Ненавижу... Да!.. Да!.. Да!.. Ненавижу!.. - заключила она свою негодующую речь. Она задыхалась. И вдруг она ударила себя ладонью по голове и задорно подняла голову.
- Если вы такие, - вызывающе крикнула Эльская всему классу, - я хочу быть иной. Я догоню Фюрст, я скажу ей, что мне жаль ее... Мне, Вольке, разбойнику и "мовешке", которой попадало от нее больше всех! Я ей скажу: "У них бараньи головы, фрейлейн Фюрст, они глупы и черствы, как прошлогодние сухари, но мне жаль вас, потому что они несправедливы, они не имели права..."
И прежде чем кто-либо успел удержать ее, Эльская выскочила из класса.
- Волька!.. Изменщица!.. Отступница!.. Не смей!.. - понеслось за нею вдогонку.