Сама Додошка чихала без передышки. Чихая, поднялась она с полу, чихая, отвесила реверанс оторопевшему учителю, который из опасения расчихаться от целого потока пыли, струившегося прямо в его греческий нос, усиленно покачивал справа налево классической головой греческого бога.
Наконец пыль поулеглась немного, кто-то догадался закрыть "сферу", и Аполлон Бельведерский обрел возможность снова говорить.
- Госпожа Даурская, то есть... вот именно... нехорошо-с... Мне сказали, что вы в лазарете... а вы... то есть, почему же вы это туда-с?.. Благоволите объясниться... если возможно, - обратился он к злополучной Додошке, красноречивым жестом указывая на "сферу".
Та стояла истуканом и оторопело моргала длинными ресницами.
"Благоволить объяснить" было однако необходимо, и она уже открыла рот, но, увы!.. - могла только промычать нечто малопонятное как для учителя, так и для всего класса, потому что, по обыкновению, рот Додошки был занят всем запасом леденцов.
- Садитесь, Бог с вами, госпожа Даурская... Надеюсь, на экзамене вы постараетесь загладить свою вину передо мною, - нашел в себе силы улыбнуться учитель. - А теперь, девицы, я хочу вам сказать на прощанье, что, разлетевшись по всему свету, подобно стае вольных пташек, вы унесете с собою тот священный огонь познаний, который зажгли в вас в этих благотворных стенах... и... и... апчхи!.. - неожиданно чихнул математик и, бросив взгляд отчаяния сначала на злополучную "сферу", потом на не менее злополучную Додошку, стремительно поклонился, приложил к носу платок и быстрее молнии исчез за дверью.
ГЛАВА 5
Еще прощанье. - Рыжебородый Тор. - Тайна Моры Масальской. - Под покровом апрельской ночи. - Вестник горя. - Драма начинается. - Жених
Прозвенел звонок. Классная девушка с грохотом захлопнула форточку. Почти одновременно с шумно вбежавшею из коридора толпою воспитанниц вошел нервной, развинченной походкой человек в виц-мундире, с огненно-рыжей растительностью на голове, с очками на носу, историк Стурло, или "Рыжебородый Тор" по прозвищу неумолимых институток.
Гроза лентяек и долбежек одновременно, Николай Петрович Стурло требовал сознательного и честного отношения к своему предмету, который он любил всей душой.