- А что такое унтер, Кузьма? - заинтересовалась Додошка.
- Это, мамзель Даурская, только вот-вот что не офищер, почти что прапорщик, либо фельдфебель... И почет ему от солдат, как старшему, значит. Почти что офицер, стало быть... И красавец я был тогда какой!.. Увидите, барышня, что моя карточка чудно за жениха сойдет... Никто не догадается. Подумают все, что и всамделишный жених. Ей-Богу-с!..
- Ах, как хорошо! Голубчик Кузьма, спасибо, - встрепенулась Додошка. - Давайте же вашу карточку... Поскорее давайте сюда!
- Не извольте сумлеваться, барышня. Ее со мною нет-с, а вы себе спокойно почивать до звонка ложитесь, а я пока портрет-то почищу; он мухами малость засижен; я вам его в ящичек пюпитра классного и положу, - торопливо говорил Кузьма.
- Ах, отлично! - восторгалась Додошка, - вы, Густав Ваза, то есть Кузьма, дивный человек. И вот вам десять копеек на чай, а это вашим детям, - и, живо запустив руку в карман, Додошка извлекла оттуда целую кучку леденцов и высыпала их в черную, шершавую руку ламповщика. - Ух! Гора с плеч! - облегченно вздохнула Додошка и, тотчас же встрепенувшись, опасливо заметила:
- А вы, Кузьма, там, на портрете-то в мундире и с усами? Наверное?
- Уж не извольте беспокоиться, барышня, самом что ни на есть аккурате, а за угощение и милость вашу благодарим покорно, - успокоил ее ламповщик.
- Так в ящик положите, Кузьма, куда леденцы кладете, на то же место... Вся надежда на вас и на карточку с мундиром, - оживленно проговорила Додошка и, шурша тяжелым камлотом платья, опрометью помчалась по лестнице в верхний этаж.
Здесь, не раздеваясь, она бухнулась на постель и до самого звонка сладко проспала.
Наступивший день принес с собой новый ворох впечатлений, будничных и серых, острых и глубоких, отражающихся как в зеркале на юных лицах выпускных.