Уже засвежело по утреннему на террасе и рельефнее стали бледные от ночного бодрствования лица. Скоро загорелось алой полосой небо. И тут как-то сразу порозовело кругом и дом, и кусты, и белые стройные стволы березок.
Юлия Алексеевна, обняв сильные, худощавые плечи сына, все еще говорила последние напутствия.
Дима стоял молча, с нахмуренными бровями, нелюдимый, и смущенный как всегда, глядел по обыкновению исподлобья.
— Будь мужествен и тверд… — говорила сыну Всеволодская. — Будь честен и прямодушен, как и до сих пор… Береги себя… Помни, что если случится с тобою что-либо, я места себе не найду от угрызения совести, что поддалась твоему дикому желанию и отпустила тебя. И нас не забывай. Ради Бога, не забывай, Дима! Пиши из каждого города. Пиши… Когда понадобится что либо… напиши тот час же… Ведь тебя здесь… тебя здесь…
Юлия Алексеевна не договорила и заплакала. Сначала тихо, потом громко. Слезы перешли в рыдания, рыдания в стоны. И вдруг белокурая голова молодой женщины упала на спинку кресла. Всеволодская затихла.
— Маме дурно! Воды… капель скорее! — испуганно вскрикнула Ни и бросилась в комнаты. Её отчим и братья тоже поспешили, кто за водой, кто за лекарством.
И вот Дима остался с глазу на глаз с бесчувственной матерью. Он оглянулся кругом. Никого не было. Тогда, быстро опустившись на колени перед креслом, мальчик обнял колени матери и на миг прижался к ним курчавой головой. Потом схватил её руки и, с неизьяснимым выражением любви и нежности, поднес их к губам. Но, заслышав приближающиеся шаги, быстро вскочил на ноги и снова с суровым, недоверчивым видом, потупился в землю.
В этот миг брызнуло миллиардом огненных лучей солнце. И все утонуло в их золотом потоке.
Ни, Левушка, Никс и Петр Николаевич хлопотали вокруг Юлии Алексеевны с особенными встревоженными лицами. Дима, словно закаменевший, стоял на месте, все с тем же суровым бесстрастным лицом.
— Дима! — позвала его пришедшая, наконец, в себя Всеволодская и протянула руку.