Голос матери проник в самую глубину сердца мальчика. Что-то ударило в него, что-то заныло и сразу опалило его душу. Крик муки, отчаянной нежности и любви готов был вырваться из груди Димы. Но зубы сами собой стиснулись и тихий, чуть слышный стон замер на губах. Ноги сразу отяжелели, и Дима не тронулся с места.
Мать крестила его дрожащею рукою, целовала его холодные, бледные щеки и покрытый испариной лоб. Левушка, плача, как девочка, повис у него на шее. Тонкие руки Ни обвили его плечи, и нежный голос сестры шепнул ему на ухо:
— Не забывай нас, Димушка, мы так любим тебя!
Даже Никс, порядочный эгоист, никогда не питавший особенно нежных чувств к брату, и тот со смягченным взглядом и мягкою улыбкою жал ему руки.
А отчим впервые в жизни обнял Диму и на минуту прижал к груди.
— Помни, Вадим, у тебя остаются здесь мать, отец и братья… — начал он и, не договорив, махнул рукою.
— Дима! — послышался слабый, как стон, голос Юлии Алексеевны, п снова широко открылись объятия матери.
Точно острый нож вошел в сердце Димы, и весь он задрожал с головы до ног.
— Мама! — воплем вырвалось прямо из недр этого сердца, и он рванулся к её креслу и замер на миг в её объятиях.
А несколькими минутами позднее, когда большой дом и сад «Озерного» купались в солнечном зареве, Дима, одетый по дорожному, в скромный, темный костюм, с небольшим чемоданчиком в руках, уже шагал к воротам усадьбы.