«Господи, пронеси!» — шепчут похолодевшие от волнения губы девочки, и она, затаив дыхание, бросается за порог.
Пустырь, посреди которого стоит казарма, весь завален бревнами и кучами камней для построек. За одной из таких каменных куч ее должен ждать Дима. Маша крестится дрожащею рукою и почти бегом кидается к куче.
— Стой! Куда собралась спозаранку? — внезапно выскакивая из-за груды сваленных бревен и хватая ее за руку, кричит кто-то знакомым, хриплым, словно от постоянной простуды, голосом.
И бледная от испуга и неожиданности, Маша видит перед собой Сережку.
— Ишь, что вздумала, без меня убечь! Да нешто это полагается, миленькая? Да нешто не брат я тебе родный? Да на кого же ты меня покинуть собралась?.. Да нешто я?.. — внезапно переходя из грозного тона в слезливый и шмыгая носом, тянул Сережка, выдавливая из своих пронырливых мышиных глазок нечто похожее на слезу.
Что-то дрогнуло в сердце Маши. Этот жалобный тон, эти слезы совсем сбили ее с толку. Она ждала колотушек, брани… Ждала того, что он схватит ее за волосы и потащит назад в казарму и отколотит ее на глазах всей артели.
Совсем уничтоженная, она не знала, что сказать, что сделать. И только когда из груды камней появилась знакомая фигура Димы, Маша обрела, наконец, дар слова и, рванувшись вперед, крикнула: — Пусти меня, пусти!
Но тут произошло то, чего не могли ожидать ни она, ни Дима.
При виде Стоградского, Сережка выпустил из рук платье сестры, в которое было вцепился и, рванувшись навстречу Диме, бухнулся ему в ноги и заголосил тоненьким бабьим голосом:
— Барин миленький… касатик… золотой… Много я тебе зла сделал, казни меня, как хошь за это, бей, толкай ногами, как пса последнего. Только не разлучай ты нас с Машенькой… С сестричкой единственной моею. Ведь родная она мне, кровная… Вадим Григорьевич, родненький… Не могу я боле здеся бродяжничать, попрошайничать. Не могу боле здеся оставаться… Прости ты меня, но возьми с собою… Возьми с собою туда же, куда вы идете с Машей… Я трудиться буду… Вот тебе Христос. Святая Матерь Божие… Господом Богом заклинаю, возьми!.. Я… я… я… — тут Сережка, натиравший себе до красноты глаза, завыл уже в голос.