Это было накануне нашего отъезда в далекую северную столицу. При виде нас он почтительно, по татарскому обычаю, приложил руку ко лбу и груди и весь бледный прошептал в волнении:
— Ага, будь добрым ко мне и возьми меня к себе… Магома будет тебе верным слугою.
— Как, Магома, разве ты не вернешься в Кабарду? — удивился отец.
— Нет, ага… Отроком ушел я оттуда и по желанию брата стал его помощником… Аллах видит, как тяжело мне было это… Ни одного пальца не обагрил Магома кровью… Теперь же мне нельзя вернуться в Кабарду… я освобожден, другие в тюрьме… может быть их уже казнили… С каким же лицом вернусь я один на родину?.. Скажут — не уберег брата…
— Твой брат был вождем душманов, Магома.
— Знаю, ага! но разве в Кабарде смотрят так же, как в Кахетии и Имеретии, на это дело? Там разбой — удаль, честь джигита… Его не осудят на родине. Им гордятся… а вот я…
— Что же ты хочешь, Магома? Я дал тебе, что мог, за спасенье дочери… Но ты вернул мне деньги обратно. Что ты хочешь? Для тебя все сделаю, что могу, — ласково говорил отец.
— Хочу, ага, служить тебе… и русскому царю, — сказал он просто, и глаза его с мольбою остановились на отце.
Отец, тронутый горячим порывом молодого кабардинца, обнял его и обещал исполнить его желание. Магома остался у нас помогать Михако до его определения в полк…
Наступил день отъезда.