Коляска стояла у крыльца. Барбале громко причитывала в кухне. Отец хмурился и молчал.
Я обежала весь дом и сад, спустилась к Куре, поднялась на гору, поклонилась дорогим могилкам и в десятый раз побежала в конюшню.
— Прощай, Шалый, прощай, мой верный друг! — шептала я, целуя лоснящуюся шею моего верного коня.
— Корми его хорошенько, — сказала я Михако, — чтоб будущее лето, к моему возвращению, вот у него какие бока были! Слышишь?
— Будьте покойны, княжна-матушка, будете довольны! — отвечал он, а у самого слезы стояли в глазах и подергивались губы.
К бабушке я пошла проститься тихо и чинно, но без всякого волнения. Единственное лицо на родине, которое я не жалела оставить, была бабушка. Зато с Барбале, благословившей меня образком святой Нины, с Родам, Анной, Михако и Брагимом я целовалась так искренне и крепко, что у меня распухли губы.
Я не плакала… Мою грудь теснило от слез, но они не выливались наружу.
— Прощай, Магома, прощай, мой спаситель, — улыбнулась я сквозь туман, застилавший зрение…
— Храни тебя Аллах, добрая госпожа!
Мы уже сели в коляску, когда впереди нас поднялось облако пыли и внезапно предстала верхом пред нами на лошади тоненькая баронесса в черной амазонке с длинным вуалем, окутывавшим белым облаком всю ее изящную фигуру.