— Барышни, не осрамите, — комически складывая на груди руки, молил он.
— Не ударьте в грязь лицом… Грации, грации побольше! Отличимся на славу! Обещаете?
— Обещаем, Николай Петрович, обещаем! — кричали мы.
— А главное — воздержитесь… не объешьтесь, пожалуйста, за обедом… Зеленые щи у вас, знаю, — продолжал шутить Троцкий, — щи, как помнится, не способствуют легкости.
— И поросенок заливной! — вскричала, облизываясь, подоспевшая Иванова.
— Стыдись, Маня. Обжора! Как не стыдно! — дернула ее за пелерину Вольская.
— Ах, отстань, — вспылила она, — есть не может быть стыдно! Вот вы разыгрываете воздушных фей с Валентиной, питаетесь для вида лунным светом и запахом фиалок, а по ночам они едят, Николай Петрович, ужас как едят, если бы вы знали! Недавно целую курицу собственную съели…
— То есть как это «собственную»? — не понял Троцкий, от души смеясь болтовне девочек.
— Так. Домашнюю курицу… из дома прислали… И ночью… Не смотрите, что они такие воздушные. Это только на взгляд!
— Маня, изменница, бессовестная! — злилась Лер, в то время как Вольская, с присущим ей одной тактом, добродушно смеялась вместе с другими.