Славно было в лесу, в тени развесистых деревьев. Там затевались самые разнообразные игры, причем Нюра служила переводчицей между Марго и ее новыми друзьями. Потом, после полудня, они спешили к обеду в деревню, чтобы взять приготовленную там для старших незатейливую еду и отнести обед в поле работникам.
Малютка Марго бежала туда вместе с крестьянскими детьми.
Все Дерябкино — так называлось село — знало девочку. Ее жалели, ей сочувствовали. Часто какая-нибудь старая крестьянка гладила ее по головке и утешала:
— Ишь ты, сиротинка… болезная. Ну, Господь с тобой, живи с Богом. Он, Милостивец, сироток любит, не оставит и тебя.
Теперь Марго уже не дичилась людей, не стеснялась их ласки. Она отлично понимала, как к ней относятся все эти добрые люди, и сама привыкла к ним.
Нередко на поле, пока обедали крестьяне, кто-нибудь из них давал малютке грабли, и она сгребала ими с самым серьезным видом сено.
Марго уже мало походила на прежнюю маленькую барышню из Парижа. Она сильно загорела, не меньше Груни и других ребятишек.
Олимпиада Львовна сшила ей сарафан ярко-красного цвета, подарила ей платочек на голову, заплела ее локоны в черную косу, и этот костюм, как нельзя более, шел к черненькой головке и большим, как черные сливы, глазам Марго.
— Вишь, наша-то француженка ровно никогда француженкой и не была… Совсем как своя сестра-крестьянка стала у нас, — поглядывая на Марго, говорили ее деревенские знакомые.
Малютка понимала их, кивала головой и улыбалась, показывая белые, как жемчуг, зубы.