Паланя была вне себя. Ее худенькое стройное тельце пятнадцатилетнего подростка дрожало как в лихорадке. Как в ознобе колотились зубы между полосками посиневших, трясущихся губ.
С минуту "цыганка" не могла выговорить ни слова... Наконец подняла обе руки, схватилась ими за голову и с тем же глухим отчаянным стоном повалилась на деревянную скамью, стоявшую у двери.
- Воды! Дети, принесите кто-нибудь воды Палане! - приказала взволнованным голосом горбатенькая надзирательница.
Несколько девочек бросились бегом за водою из залы. Тетя Леля опустилась на лавку подле дрожащей, как лист, трепещущей среднеотделенки.
- Паланя! Милая! О чем ты? Что случилось?
Ее нежный, ласковый голос проник, ей казалось, в самую душу девочки. Паланя вскочила со скамейки... Обвела помутившимся взглядом залу и, снова закрыв лицо руками, громко, истерически закричала на весь приют, прерывая взрывом рыдания каждое слово:
- Моя... моя вышивка... моя работа... про... про... пала... а-а! Не знаю, где искать... Точно... сквозь зе... зем-лю... Пошла пора-бо-тать, пока другие здесь ве-се-лят-ся... Хва... хва... тилась... А... а... ее... нет! Нет... Пой... мите! Про.. па... ла!
Тут Паланя не выдержала и, снова повалившись на лавку, зарыдала еще глуше, еще мучительнее.
Воспитанницы, большие и маленькие, с испуганными, взволнованными лицами теснились вокруг нее большой нестройной толпой.
Неожиданно сквозь толпу эту протискалась незаметно подоспевшая в залу Павла Артемьевна.