- Ах, Дунюшка, Христа ради, молчи! - убедительно и моляще зашептал снова над ней Варварушкин голос, исполненный трепета, - не мешай ты, ради господа, свершиться тому, что он, милостивец небесный наш батюшка, соизволил повелеть!
- Да что же это? Кто она, эта "черная"? - волнуясь и трепеща, в свою очередь вопрошала Дуня.
- Девонька, успокойся, милая! Не пугайся. Монашка это... Из нашего города монашка, мать Хиония... Сестрицей мне родной приходится она. Пострижена в обители уже с десяток лет... Не раз... Сонюшке я о ней еще, как вы все в стрижках были, рассказывала, ну и возгорелась к ней Сонюшка и к ее житью святому. Сызмальства потянуло в монастырь нашу Кузьменко... А как подросла, все пуще и пуще стала туды рваться... Меня Христом богом умолять зачала: "Отпиши твоей сестре, Варварушка, чтоб за мной приезжала. Хочу, говорит, тишком в обитель убечь". "Зачем же, - говорю, - тишком, Сонюшка, попроситься тебе бы у Катерины Ивановны, чин чином, по-хорошему". А она это, как заплачет: "Не пускает меня она, сколько раз просилась... И молода-то я, и неопытна, и слаба здоровьем, не вынесу будто, - говорит, - и регентом меня над хором опять Онуфрий Ефимович к тому же поставил. Кому клиросом управлять без меня?.. Нет, уж я тишком лучше, - говорит, - потому добром не пущают". И тут, как нарочно, мать Хиония приехала в Питер сюда со сборами. Пуще разгорелась Сонечка. Устроить повидаться с нею молила меня со слезами... Ну, что было делать, согласилась я... Грех, думалось мне, влечению душеньки ее чистой препятствовать. И четыре ночи подряд приводила к ней Хионию... Потому днем бы не допустили... У нас строго, сама знаешь. А тут еще про Сонюшкино желание весь приют знает...
- Когда же она уйдет отсюда? - чуть слышным шепотом осведомилась Дуня.
- А ты, девушка, зря не болтай... - строго оборвала Дуню нянька. - Тогда и уйдет, когда приступит ее время; ты вот что, ложись-ка почивай, а коли про чего услышишь, один ответ давай! Знать не знаю, ведать не ведаю... Ни о какой монашке не слыхала... Помни, девушка, иначе погибель Соне придет. Пожалей ты ее, ради господа, невинную чистую душу не погуби... Ведь умрет она от тоски по монастырю, совсем изведется бедная.
- Не бойся, Варварушка, все сделаю, как ты велишь, - согласилась Дуня и сразу замолкла, сраженная неожиданностью.
На пороге умывальной стояла уже не одна, а две черные фигуры. Плотная пожилая женщина с лицом, как две капли воды похожим на лицо Варварушки, и Соня Кузьменко, одетая в черную скромную одежду монастырской послушницы и черным же платком, плотно окутывавшим голову и перевязанным крест-накрест на груди. При виде Дуни она попятилась было назад, но ободряющий голос Варварушки успокоил ее.
- Не бойся, Сонюшка, иди со Христом... Дуня - добрая душа, понимающая, она не выдаст.
- Прощай, Дуня! - произнесла Кузьменко и низким монашеским поклоном, исполненным неизъяснимого смирения, поклонилась подруге. Потом таким же поклоном склонилась и перед Варварушкой. И не выдержав, кинулась в ее объятия.
- Спасибо тебе... Век за тебя господа нашего молить буду! Спасибо! - страстным шепотом роняла она.