Ровно в семь часов началось празднество. В то время как старшеотделенки хлопотали "за кулисами, вернее, в рабочей", прилегавшей к зале, средние, заменив их, зажигали елку и раздавали подарки.
Приглашенных гостей набралось много. Веселая, щебечущая и нарядная баронесса Софья Петровна заняла свое обычное место по правую сторону начальницы.
Рядом с нею поместилась Нан. Выросшая, выровнившаяся за эти три года, теперь уже восемнадцатилетняя девушка, Нан казалась теперь изящнее, грациознее, менее угловатой... Лицо ее оставалось таким же некрасивым... Но в зорких маленьких глазках вспыхивали то и дело мягкие, теплые, ласковые огоньки.
Это же мягкое и теплое сквозило теперь во всех ее движениях и сообщало какую-то особенную женственность некрасивой Нан.
Она прошла "за кулисы" и, зорко оглядев одевавшихся там девочек, преображенных искусными руками Антонины Николаевны и Дорушки в совершенно новых по внешнему облику существ, отыскала Дуню.
Как раз в эту минуту Антонина Николаевна подрумянивала слегка бледные щечки Дуни и подводила жженой пробкой ее поминутно мигающие от волнения веки. В белой коленкоровой хламиде с распущенными льняными волосами в венке из бумажных роз Дуня, изображавшая добрую фею в пьесе-сказке, была такая нарядная и хорошенькая, что Нан едва узнала ее.
- Я пришла сказать тебе, Дуняша, что большая радость ждет нынче тебя! - успела шепнуть ей юная баронесса.
- Что? Что такое? - взволновалась Дуня. Но Нан не пришлось ей отвечать.
Антонина Николаевна звала воспитанниц прорепетировать еще раз плохо удававшиеся им сцены.
Между тем в зале за темною занавесью шло обычное торжество. Соединенный хор больших, средних и маленьких под управлением Фимочки, такого же злого и нервного, как и в былые годы, а теперь еще более взвинченного благодаря побегу своей помощницы по церковному пению регента Сони Кузьменко, которую он никак не мог кем-либо заменить, пел и "Серую Утицу", и "Был у Христа-Младенца сад", и "Весну-красну", и "Елку-Зеленую", словом, все песни приютского репертуара.