Все о себе да о себе... Эгоистичные, бездушные речи... И ни одного вопроса о том, как жила-поживала все эти годы без нее Дуня, что поделывает она, куда думает устроиться в недалеком будущем.
Ни одного вопроса... Ни единого слова участия. "Пышный махровый бутон розы... Рожденный для праздника"! - -вспоминаются Дуне слова, сказанные тетей Лелей в минуту отъезда Наташи, и глухая обида закипает в ее груди.
- Княжна! Разрешите пригласить вас на тур вальса! Эти глупышки-воспитанницы тяжелы, как прыгающие гиппопотамы, - слышит Дуня веселый голос высокого офицера, склонившегося в почтительнейшем поклоне перед княжеской воспитанницей.
- Ну, Дуня, прощай. Может быть, увидимся еще сегодня. А я пойду танцевать. Танцы - моя жизнь! - И, вспорхнув веселой птичкой со своего места, Наташа вскользь небрежно чмокнула в щеку Дуню и закружилась по зале с высоким офицером, почтительно, как с настоящею княжною, обращавшимся с нею.
Со страдальческим лицом и крепко стиснутыми до боли губами, бледная, бледнее своего коленкорового хитона доброй волшебницы, откинулась Дуня на спинку стула, провожая взором танцующих.
И в недавно еще детском беззаботном сердечке зрела первая сознательная обида первой незаслуженной несправедливости, причиненной ей жестокосердной судьбой.
Обида первой глубокой привязанности, непонятой и исковерканной жесткой рукою жизни.
И под наплывом первого крупного разочарования жизнью исчезало недавнее детство и в душе подростка, а более сознательная пора юности спешила ему на смену.
Девушка Дуня сменяла недавнюю еще Дуню-ребенка.