Но Дорушка и без того знала, что делать. Трагическая складка выступила на ее гладком лбу... Покрылось потом бледное без кровинки лицо... С каким-то отчаянным упорством работала она веслами, напрягая все свои силы.
Мать... Любимая, милая мать... Будущая мастерская... Сладкая мечта успокоить старость родимой... Не удастся все это ей, Дорушке? Не удастся ни за что. Впереди - смерть!
Да!.. Впереди смерть!
Визгливо плакала Любочка, обвиняя Нан грубо и резко в предстоящей им всем гибели. Нелепые, грубые слова так и рвались из ее хорошенького ротика, искаженного теперь судорогой ужаса, паники и упреков и обид.
Нан гребла, бледная и упорная, до крови прикусив губы, и ни слова не отвечая на этот поток брани.
- Молчи же, наконец! - вскричала за нее негодующая Дорушка, обдавая Любочку строгим видом. - Ты куда более счастлива сейчас, нежели она! Тебя любила и ласкала ее мать, как родную... тебя любили и наши приютские, и Софья Петровна... А она, Нан, только теперь узнала, что такое счастье, и вдруг...
Дорушка не договорила...
Лодку сильно наклонило на бок, и огромная струя снова хлынула в отверстие к ногам девушек.
- Мы пропали! - простонала Нан, бросая весла.
- Помогите! - снова высоким фальцетом закричала Любочка...