Притихла бойкая Оня Лихарева... Потупила живые лукавые глазки. На задорном, своенравном лице Вассы Сидоровой застыло странное недетское выражение угрюмой вдумчивости... Беленькая, нежная, хорошенькая Люба Орешкина, кажется, забыла о том, что она Любочка - приютская "красоточка", попечительницына любимица, и вся ушла с головою в занимательный, поучительный и страшный своим трагизмом рассказ. Востроносенькая Паша Канарейкина едва дышит от захватившего ее волнения. Маленькая Чуркова полными слез глазенками впивается в батюшку... А Дуня... Шибко бьется-колотится в детской груди маленькое Дунино сердце. Так жаль ей бедненького убитого братом Авеля! Так негодует она, так возмущается всей душою против его убийцы-брата!
И думает, быстро соображая, восьмилетней душой:
"Вот бы нас туда... С Дорушкой... Дорушка бы не попустила. Дорушка бы не струсила. Заступилась бы за Авеля... Не позволила бы убить брата... Дорушка храбрая! Она самой Пашки не испугалась. Она бы Каина не побоялась бы... Милая, родненькая Дорушка!"
И быстро набегает теплая нежная волна в душу Дуни... Волна безграничного влечения к ее маленькой подружке. Незаметно поворачивает голову Дуня и, под партой протянув ручонку, трогает худенькие пальчики Дорушки.
- Чего ты? - удивленно, не разжимая губ, сквозь зубы роняет Дорушка, чтобы не быть услышанной законоучителем.
- Дорушка... Родненькая... Вспомнилось мне, как ты давеча... у Пашки в горнице... Ах, Дору...
- Не разговаривать! - мгновенно обрывает Дунин шепот голос отца Модеста.
- Кто там шепчется? Нельзя на уроке говорить. Дуня Прохорова! Стыдно! Лучше бы урок хорошенько слушала! - стыдит ее батюшка.
Вся малиновая, как вишня, Дуня сконфуженно ерзает на скамье.
Батюшка хмурится. Не выносит отец Модест невнимания в классной.