Фимочка задал тон, ударив камертоном о левую руку, и хор запел Херувимскую... За Херувимской проследовал еще целый ряд других песен, духовных и светских, и все закончилось "славой", посвященной желанной, дорогой гостье.
Баронесса улыбалась, счастливая, удовлетворенная... У Нан по-прежнему были сдвинуты брови. Начальница щурилась добрыми близорукими глазами и в такт пению все время отбивала ногой.
Пылающие румянцем волнения за своих питомниц воспитательницы сияли и улыбались, улыбались и сияли без конца.
После пения Павла Артемьевна выступила вперед:
- Софья Петровна, не откажите взглянуть на работы воспитанниц.
Розовые щеки удивительно моложавой попечительницы порозовели еще больше. Она до безумия любила всю эту смесь тончайшего батиста и прошивок, рисунки гладью, тонкие строчки на нежном, как паутинка, белье. Быстро приложив к глазам черепаховую лорнетку, она устремилась к рабочим столам, увлекая за собою Нан.
Вот перед нею работы малышей-стрижек. Косыночки, фартуки, юбочки, сшитые еще неискусными детскими ручонками, все это малозанятные для блестящей светской барыни вещицы... Дальше! Дальше...
Но что это? Глаза баронессы широко раскрылись от удовольствия... Пред нею чудесная атласная подушка с вышитой на ней по зеленому фону, изображающему воду, белой водяной лилией. Подбор красок и теней шелка изумителен. Лилия как живая.
- Какая прелесть! Неужели это сделали мои крошки! - и Софья Петровна окинула недоверчивым взглядом теснившихся к ней стрижек.
- Но кто же? Кто же? - допытывалась она.