— Девочка очень плоха. Единственно, что может спасти ее, — это если она уснет хорошенько и этим наберется силы. Лекарства не помогут. Сама природа вылечит скорее, — проговорил доктор и уехал.
Лика осталась.
Каждый раз, что сознательно открывались голубые глазки Танюши, они встречались с большими любящими встревоженными глазами ее «тети Лики».
— Тетя Лика, ты? — с трудом спрашивали запекшиеся губки малютки.
— Я, мое сокровище! Я, моя крошечка! — отвечала молодая девушка, стараясь подавить подступившие к горлу слезы. И обнимала Танюшу, чувствуя под своими пальцами выступившие от худобы ребрышки ребенка.
Девушка с болью думала о том, что не езди она на балы, не увлекись танцами и весельем, может быть, сумела бы захватить болезнь Тани вовремя и девочка осталась бы жить.
Тане становилось все хуже и хуже. Она не бредила и не металась больше, а только слабо трепетала на постели, как подстреленная птичка. Ее губки, широко раскрытые, как у птенчика, жадно ловили воздух.
— Жарко! Пить! — шептала охрипшим голосом больная. — Тетя Лика, пить! Где ты?
— Я тут, моя радость! Тут, детка моя ненаглядная!
И Лика поила Танюшу водой, с трудом пропуская воду сквозь крепко стиснутые зубки ребенка.