Неизвѣстно, чѣмъ-бы окончилось все, если бы вниманіе присутствовавшихъ не было отвлечено новымъ, неожиданнымъ происшествіемъ.
XIV.
ВЪ то время, какъ лакеи обносили обѣдавшихъ второю очередью, состоящею изъ жареныхъ лебедей и прочей птицы, передъ блестящимъ, залитымъ въ золото оберъ-гофмейстеромъ появился трепещущій отъ страха старый камердинеръ.
— Гдѣ-же любимое блюдо ея величества? — грозно насупившись, спросилъ гофмейстеръ старика, постукивая объ полъ своимъ гофмаршальскимъ жезломъ.
— Ваше сіятельство… виноватъ… случилось несчастье, ваше сіятельство… Я уронилъ блюдо съ кушаньемъ! Простите, ваше сіятельство, виноватъ, — ни живъ, ни мертвъ, лепеталъ камердинеръ, едва держась на ногахъ и трясясь всѣмъ тѣломъ.
— Что! Это еще что за выдумка! Уронилъ блюдо! Любимое кушанье государыни! — сурово произнесъ гофмейстеръ. — Это непростительная оплошность съ твоей стороны. Это цѣлое преступленіе! И ты будешь строго наказанъ за него. Знай, что тебя завтра-же отрѣшатъ отъ должности и тогда ты поймешь, что значитъ небрежно обращаться съ кушаньями, изготовленными для ея императорскаго величества!
И сказавъ это тихимъ, но строгимъ голосомъ, гофмейстеръ отвернулся.
Несчастный камердинеръ затрясся всѣмъ тѣломъ. Онъ хотѣлъ просить о помилованіи — и не могъ, хотѣлъ вымолвить слово, — но языкъ не повиновался ему, губы тряслись, какъ въ лихорадкѣ.
А кругомъ было веселье, раздавалась веселая болтовня, звенѣлъ смѣхъ, сыпались шутки. Никто, казалось, не обращалъ вниманія на эту сцену.
Но это только такъ казалось.