Два блестящіе черные глаза такъ и впивались поочередно то въ лицо блестящаго оберъ-гофмейстера, то въ блѣдное лицо камердинера.
И вдругъ Мартынъ вскочилъ со своего мѣста, обѣжалъ столъ и, очутившись лицомъ къ лицу съ гофмейстеромъ и несчастнымъ камердинеромъ, заговорилъ взволнованно и громко:
— Онъ не виноватъ! Ей-ей же, не виноватъ нисколько!.. Милостивый господинъ, выслушайте меня!.. Въ горницѣ мы съ братомъ увидѣли чорта. Ну, какъ есть чорта, только-что безъ рогъ и безъ хвоста, и кинулись бѣжать отъ него. Чортъ-же далъ мнѣ хорошаго тумака… ну, и извѣстное дѣло, напугалъ меня до полусмерти. Мы тогда подрали вонъ изъ горницы, а тутъ, какъ на грѣхъ, на порогѣ встрѣтился этотъ, — и Мартынъ безъ церемоніи ткнулъ пальцемъ въ грудь несчастнаго камердинера, — съ блюдомъ… ну, и того… Блюдо-то кувыркомъ… на полъ… плюхъ! И кушанье тоже… Паръ только валитъ… Мы съ Ваней не дураки тоже, вкусъ понимаемъ, и того… пообчистили малость. Ужъ больно вкусно было!.. Хвать да хвать кусокъ за кускомъ, глядь, ничего и не осталось… Все здорово обчистили… а какъ — и не замѣтили далее… Виноватъ-то, значитъ, я, а онъ, слуга то-есть, нисколько… Ужъ если кого наказывать, то меня наказывайте, сударь, а его помилуйте… Я его толкнулъ, блюдо изъ рукъ выбилъ и съѣлъ кушанье… потому, не пропадать-же ему въ самомъ дѣлѣ?!..
Лицо Мартына приняло такое сконфуженное и простодушное выраженіе, что нельзя было не разсмѣяться, глядя на него.
Полная темноглазая дама, съ любопытствомъ слѣдившая за всей этой сценой, громко, весело разсмѣялась. Слѣдомъ за нею разсмѣялись и всѣ присутствующіе. Особенно гулко зазвенѣлъ серебристыми перекатами молодой, веселый голосокъ красавицы-дѣвушки, назвавшей себя Лизой.
И самъ Мартынъ весело расхохотался. Ему живо представилась та минута, когда они лежали съ братомъ на полу возлѣ дымящагося кушанья и, точно собачки, уплетали его за обѣ щеки, такъ, прямо съ полу.
— А царицу вы такъ и наказали безъ жаркого? — произнесла полная дама, все еще не переставая смѣяться.
— Не мы, а я одинъ, такъ какъ только я виноватъ въ этомъ! — вскричалъ Мартынъ, смѣло поблескивая своими красивыми глазами, — Ей-Богу-же, я одинъ… Пускай такъ и передадутъ царицѣ… У васъ доброе, хорошее лицо, сударыня, — неожиданно произнесъ онъ, обращаясь къ полной темноглазой дамѣ,—и вѣрно сердце у васъ доброе. Попросите-же государыню за несчастнаго слугу, чтобы она его не наказывала. Пусть меня одного накажутъ… Я одинъ во всемъ виноватъ… А братъ Ваня тоже нисколько не виноватъ! Онъ былъ со мною только, а блюдо не толкалъ… Ей-Богу! Попросите за бѣднаго слугу, сударыня!
— А ты думаешь, что недобрая царица проститъ его?.. — спросила, пристально глядя въ лицо мальчика, темноглазая женщина и чуть-чуть улыбнулась.
— Мнѣ кажется, что… что она проститъ, — отвѣчалъ Мартынъ, задумавшись на минуту. — Неужто она такая сердитая и строгая? — произнесъ онъ серьезнымъ и недѣтскимъ тономъ. — Можетъ быть, у этого человѣка есть дѣти, и царица навѣрное не захочетъ погубить несчастныхъ дѣтей бѣднаго слуги, который провинился передъ пей не по своей винѣ?