— Да нельзя, тетка, сказано нельзя… Отдыхает, чай, теперь… Осерчает, коли што… Ведь не Марья Михаловна энто… Королева. Сама, небось, знаешь нашу-то… — отвечал сдержанно и тихо, но все же слышно осторожный голос Вавилыча.
— Знаю, вестимо, знаю, родненький, — запричитал снова плачущий голос, — да как же быть то?… Коли ждать, когда проснется "сама"-то, чего доброго помрет Анютка.
При этих словах Вавочка вздрогнула.
— Умрет? Кто умрет?… Анютка? Какая Анютка? — вихрем завертелась, тревожно работая, мысль.
И проворно, накинув на себя теплую шаль, она вышла в сени. Едва ее воздушная, худенькая фигурка появилась здесь, как какая-то закутанная в полушубок и платок женщина с громкими воплями повалилась ей в ноги.
— Матушка-барышня! Голубушка родная, — запричитала она, охватывая руками Вавочкины колени, — смилуйся, красавица… Не откажи, матушка… К ней… к Анютке моей… пойдем… Не в себе Анютка… горит, как в огне… Матушка, дойди до нас… Родная… Ты ученая… Все, поди, знаешь… Погляди Анютку-то… Помирает Анютка! Пойдем со мной, яви такую Божескую милость, барышня!
И баба завыла уже в голос, покрывая поцелуями и слезами тоненькие ручки Вавочки. Последняя старалась всеми силами вырваться из рук обезумевшей от горя и испуга женщины. Крестьянка подняла на нее свое заплаканное взволнованное лицо и при тусклом свете жестяной лампочки Вавочку поразило что-то знакомое в чертах женщины.
Вдруг она ясно вспомнила, что видела, и не раз, это худенькое лицо, эти большие измученные голубые глаза, эти строгие брови у себя в классе. Анютка, дочь солдата Антонова, была вылитая мать.
И вспомнив голубоглазую худенькую Анютку, Вавочка вздрогнула всем телом:
Она, Анютка, ее ученица больна, при смерти, умирает… Может быть, умерла уже, а она-то, Вавочка, еще сегодня утром наказала эту самую Анютку, заставив ее пробыть целый час в одном ситцевом платьишке в холодных, нетопленых сенях. Что, если вследствие этого и заболела девочка, и умирает теперь? И, вся дрожа от охватившего ее волнения, Вавочка спросила женщину упавшим до шепота голосом: