Она сказала это совсем просто, без задней мысли, но он, как неправый перед нею, усмотрел в ее словах намек, недовольство и спросил тихим, виноватым голосом:
-- Ты простила, Наташа?
Вмиг с ее искрившегося счастьем личика сбежало оживление и она заговорила скоро-скоро, как бы боясь, чтобы он не прервал и не остановил ее, в то время как щеки ее побледнели под загаром, а глаза стали как-то холоднее и глубже:
-- Вот, вот, Сережа, я для этого нарочно и встретила тебя за деревней, чтобы сказать тебе, что я ни на минуту не считала тебя виноватым. Мы были очень молоды, мы увлекались, но, помнишь, я и тогда говорила тебе, что это не то, не то... Ах, Сережа, как мы были тогда глупы... И как ты, вероятно, смеялся надо мною с "ней"...
-- Никогда!
-- Правда? Ну, верю, верю... Ты не беспокойся, что огорчил меня. Нет... нет... Как ты только уехал, я поняла тогда же сразу, что не следовало этого... Уверяю тебя... и я раскаивалась в моем слов... Право же, мы гораздо лучше так -- братом и сестрою. Это нам больше идет.
И она засмеялась, хотя в глазах ее стояли слезы.
-- А теперь это "то"? -- улыбнулся он. -- И ты будешь счастлива с Михаилом?
-- Счастлива? -- Не знаю. Брак -- лотерея, но во всяком случав, мы с ним одного поля ягода, мы -- деревенщина, чернорабочие, а ты барин, а главное -- ты талант, Сережа, ты выше нас и я этого никогда не забывала...
Она говорила совсем спокойно, ласково прижимаясь к его плечу, но он услышал в ее словах нотку горечи и разочарования. И ему стало больно.