По желтой дорожке крохотного палисадника бежала старушка, очень старая и очень бодрая, несмотря на свою старость.
Марья Васильевна Крутинина издали узнала сына, торопившегося ей на встречу, и сердце ее билось и сладко ныло в груди. Подпустив его к себе, она закинула ему руки за голову, сцепила дрожащие пальцы и заплакала навзрыд.
-- Мама, милая, успокойтесь, мама, -- просил сын, целуя ее седые волосы и старческие щеки.
-- Голубчик ты мой! Гордость ты моя! Вернулся, вернулся, ненаглядный ты мой! -- и она снова целовала и снова плакала, сжимая в своих объятиях его красивую кудреватую голову.
По ступенькам балкона спускался тяжеловато и медленно высокий, плотный рябой мужчина, странно похожий на Сергея. Это был его старший брать Михаил.
-- Ну, ну, будет, мама, замучили! Давайте его мне, -- засмеялся он немного грубоватым, но приятным голосом. -- Здравствуй, брат! У-ух ты, возмужал как!
Братья обнялись и поцеловались. Подошла Наташа с сияющей лаской в глазах и все разом заговорили, засмеялись, как это часто бывает у людей взволнованных и как бы подавленных сильной радостью.
Сергея Крутинина ждали на балконе, обтянутом суровым полотном с широкой красной каймой, угощали чаем, простоквашей, пирогом с курицей и какими-то лепешками, таявшими во рту.
Он отказывался от еды, но пил чай, чтобы доставить удовольствие матери, которая не спускала с него любящего и умиленного взора.
-- Ах, да, -- вспомнил он,--поздравляю, брат,-- и он крепко через стол пожал руку Михаила. -- Такой женой ты можешь гордиться.