-- Вы гадость сделали! Вы, вы! -- продолжала я, стуча и волнуясь.
-- Воронская! Как ты смеешь браниться! Ты с ума сошла! -- накинулись они на меня со всех сторон.
Но я уже ничего не помнила и не понимала.
-- Нет! Не я сошла с ума, а вы, вы все! -- запальчиво с новым и новым приливом негодования закипала я. -- Разве это честно? Разве порядочно'? Раз задумали травлю, худо ли, хорошо ли, но ведите до конца, а то инспектора испугались! Исподтишка только свои штучки проделывать умеете, а той смелости нет, чтобы открыто при всех действовать, начистоту! Стыдитесь! Ведь это малодушие, трусость, гадость!
-- Воронская! Дрянь! Мальчишка! Как ты смеешь ругаться, противная! -- полетело мне в ответ.
-- Да, да, да! Смею! Смею! Смею! -- подхватила я с каким-то новым приливом негодования. -- Смею! Во-первых, вся эта история -- нечистая, противная, грязная! Прежде всего ведь он больной -- Миддерлих, и смеяться над болезнью -- гадость! Пусть я дрянь и мальчишка, но я вам говорю, что сама никогда бы не сделала ничего подобного. Подлость это -- да, да, да!
Мои глаза так и бегали по толпе окруживших кафедру девочек. Мое лицо и щеки пылали, уши горели и вся я тряслась от гнева, жалости и негодования.
-- Воронская, гадкая, скверная, фискалка! -- слышала я чей-то взбешенный голос и мгновенно что-то тяжелое пролетело мимо меня и ударилось в стену.
Я презрительно повела плечом, не стараясь даже взглянуть на того, кто пустил в меня книгой. Я только обводила глазами толпу всех этих девочек, взволнованных, взбешенных и возбужденных не менее меня. Оскорбления, щедро брошенные им по их адресу, не прошли даром.
-- Воронская! Негодная! Противная! Сорвиголова! Дикарка! Мальчишка! -- кричали вокруг меня исступленные голоса.