Шум и звон наполняют мой слух, мою мысль, мою голову. Все поет, ликует в моей душе. Я сочинила стихи, я, Лидюша Воронская! Я -- поэтесса!
-- Лиза! Тетя Лиза! -- кричу я неистово, -- слушай, слушай, что я выдумала! Скорей, скорей! И Маша... все слушайте, все!
И я пулей влетаю в кухню, бросаюсь к тете, отскакиваю от нее, потому что в руках у нее кастрюля с горячей глазурью и, отлетев на пять шагов, попадаю руками во что-то теплое, мягкие, волнообразное и душистое.
-- Барышня! Бабу! Бабу помяли... тюлевую! Ах ты, Господи!
И румяное лицо Маши с полным трагизмом отчаяния предстает предо мною.
Бабу помяла -- экая важность! Что такое баба в сравнении с тем, что я... поэтесса!..
Колокола гудят протяжно, звонко и непрерывно по всему городу. Всюду расставлены плошки, зажжена иллюминация. Стрелковая церковь освещена тысячью огней. Мы храбро шагаем через улицу, на которой последки мартовского снега еще оставили лужи и неровности. Тетя крепко держит меня за руку. Катишь идет рядом. У меня такое сияющее лицо, точно для меня одной этот праздник, эти плошки, эта иллюминация.
"Вот если бы "солнышко" появился сейчас внезапно, вот было бы отлично! -- мечтаю я. -- А то жди еще три дня. Зато, когда приедет, я ему сюрприз сейчас же поднесу: так вот и так, целуй свою Лидюшу -- она поэтесса!" -- И я мысленно повторяю тут же слова моего неожиданного стихотворения:
Звезды, вы, дети небес...
Мы пришли как раз вовремя. Крестный ход только что обошел вокруг церкви, и священник громко и звучно провозгласил трижды: