-- Хорошенькая девочка! Куда лучше нашей Катеринки! -- проговорила она, в то время как старуха кивала мне головой.
Та, которую звали Катеринкой и которую я сочла ребенком в первую минуту, оказалась высокой, мускулистой девушкой со злыми, черными глазами и тонким ртом.
Она подошла ко мне, окинула всю меня с головы до ног пристальным взглядом сверкающих, как уголья, глаз, и разом остановив их на золотых часиках, висевших у меня на груди, вскричала гортанным голосом:
-- Дай-ка мне эту блестящую игрушку. Что тебе в ней?
Я инстинктивно схватилась рукою за грудь.
-- Нет, нет, этого нельзя. Это память моей матери. Я никогда не разлучаюсь с ними! -- проговорила я взволнованным голосом.
-- Дай же, дай! -- повышенным тоном твердила она.-- Что ж, что память? Память в мыслях, а это золото на груди. Дай золото -- счастлива будешь!
И, так как я все еще прикрывала рукою мое сокровище, черноглазая Катеринка грубо схватила мою руку и уже готовилась сорвать часы с моей груди, но полная цыганка быстро подбежала к ней и, грубо толкнув ее в спину, закричала:
-- Ну... ну! Не больно то спеши! Часы не твои, а таборные...
-- Как таборные?-- вырвалось у меня...-- Мои часы, а не таборные! Что вы говорите?