-- Ну, уж это ты врешь... и часы наши... и вот эта кофта (тут она указала пальцем на мой летний жакет), и сапоги твои -- все наше! Да! Да, наше, таборное... И сама ты наша, да!
-- Но... ведь тети отдадут вам деньги за меня, когда мы доберемся до них! -- вскричала я с отчаянием в голосе.
-- Эх, когда еще отдадут, и когда мы доберемся до Питера? Ведь еще неизвестно, куда нас "большие" поведут табор... Пока прямо на Свирь пойдем, по каналам...
Ужас охватил меня.
-- Как на Свирь? -- закричала я, исполненная отчаяния,-- а я-то как же? Ведь вы меня в Петербург обещали доставить к тетям!
-- Мало что обещали!-- ответила грубым голосом Катеринка.-- Ну, да что с тобой разговаривать!.. Снимай сапоги и платье, и золото к тому же, и давай нам... Да поворачивайся же! Сейчас наши придут с работы... До них надо промеж собой поделиться, а то отнимут, чего доброго!
-- А потом вы отпустите меня домой?-- произнесла я прерывающимся от волнения голосом.
Действительно, куда же мне было деваться, как не домой обратно с повинной и смирением. Ведь не на Свирь же ехать с табором!
Катеринка молчала, полная цыганка тоже. Старуха же сосредоточенно глядела на огонь костра. Тогда худая, бледная, рябая цыганка, кормившая своего ребенка, проворчала сердито:
-- Пусть убирается на все четыре стороны! Куда нам ее! И самим-то есть нечего! Вон дети-то, какие худые стали: Иванка совсем зачах, чем мы ее кормить станем?