Я подошла.
-- Тебе тяжело у нас? -- проговорила она тихо.
-- Очень, Fraulein! -- вырвалось у меня искренно, помимо воли.
-- Ты чувствуешь себя несчастливой?
-- Да. Девочки чуждаются меня. Не хотят видеть во мне свою. Стараются подчеркнуть ежеминутно, что я не их, а чужестранка. Мне тяжело у вас, Fraulein, это правда.
-- Дитя! Дитя! А сделала ли ты что-либо, чтобы заслужить их ласку?
-- Я не люблю заслуживать ласки! -- произнесла я с отпечатком презрения в голосе.
-- Когда я была в твоем возрасте, я говорила так же. Я была независима и горда, как ты, милая Воронская, а потом покорилась. Жизнь всегда покоряет, а не мы ее. Ты горда сверх меры и из-за гордости не хочешь пойти навстречу к твоим будущим друзьям. Я понимаю, что тебя тянет к твоим бывшим одноклассницам, но ты побори себя. Старайся меньше бывать там. Право, ты сойдешься скорее с нашими, если...
-- Я люблю Марионилочку! -- вскрикнула я пылко, прервав ее. -- Люблю мою Ольгу, люблю их всех!
-- Это похвально, что у тебя такое привязчивое сердце, дитя мое, -- проговорила снова Ген, -- я сама люблю Мариониллу Мариусовну, хотя не одобряю ее педагогических взглядов. Она слишком снисходительна к детям, слишком распускает их. Она скорее подруга, нежели воспитательница. Это их выбивает из колеи.