-- Продолжайте, г-жа Воронская, работать в том же направлении, не зарывайте в землю вашего таланта, и из вас выйдет прок, в этом я уверен.
Господи, слышу ли я во сне все это? Чудицкий -- этот строгий, суровый критик, Чудицкий, везде и всюду находивший недостатки, неровности, отсутствие поэзии, он, слывший у нас тонким критиком, знатоком литературы, он вдруг похвалил мое стихотворение.Не насмехается ли наш словесник над бедною поэтессою? -- мелькнуло у меня в голове.
Но серьезное выражение лица Чудицкого, вообще никогда не позволявшего себе никаких шуток или насмешек, указывало, что он говорил совершенно серьезно и убежденно.
Когда урок кончился, я не знала, куда деваться от восторженных поцелуев, объятий, возгласов, восклицаний.
-- Наша Воронская -- гордость класса! Наш милый поэтик! Воронская, ты будешь знаменитость!
Как приятно чувствовать себя знаменитой. Теперь во всем классе уже никто не говорил мне вы. Я не чужестранка больше, а гордость класса. Ах, если есть счастливцы на свете, то я сегодня причисляю себя к ним.
Как мало, однако, надо, чтобы упасть со своих высот на землю! Как ужасно мало!
Я поэт, я гордость и красота класса, я общий восторг -- и вдруг...
Как раз в ту минуту, когда я, еще торжествующая, стояла в кругу моих подруг, нервною походкою вошел в класс физик Роденберг.
-- Что это? Что за толкучка, mesdames? -- спросил он своим неприятным отрывистым голосом, бросая на нас свирепые взгляды.