-- Молись, Лидюша: "Помилуй, Господи, папу..."
Я мельком вскидываю на нее недовольными гла-зами. Лицо у тети, всегда доброе, без очков кажется еще добрее. Голубые ясные глаза смотрят на меня с ласковым одобрением . Добрая тетя думает, что я забыла слова молитвы и подсказывает их мне снова:
-- "Господи! Спаси и помилуй папу..." Говори же.
Лидюша, что ж ты!
Я молчу. Смутное недовольство, беспричинно охва-тившее меня, когда я поднималась с постели, теперь с новою силою овладевает мной. Знакомый мне уже голос проказника-каприза точно шепчет мне на ушко: "Не надо молиться. Зачем? От этого ни добрее, ни умнее не будешь".
А тетя шепчет в другое ухо:
-- Стыдно, Лидюша! Такая большая девочка -- и вдруг молиться не хочет!
Но я молчу по-прежнему. Точно воды в рот на-брала. И смотрю в окно помутившимися от глухого раздражения глазами. Коршуны давно уже перестали драться. Но облака плывут все также скоро. Ужасно скоро. Противные, хоть подождали бы немножко! И несносный шиповник так и лезет своим запахом в окно.
Гадкий шиповник!
Тетя говорит уже не прежним ласковым голосом, а строгим: