-- Ну, я не поздравляю настоящих цыганок, если они так каркают, как Лили, -- расхохоталась я.
-- Ах, скажите на милость! Да ты просто завидуешь Лильке, вот и все! -- неожиданно заключил Вова.
Завидую? А пожалуй, что и так! Вова сказал правду. Я ненавижу сейчас Лили, ненавижу за то, что все ее хвалят, одобряют, восхищаются ею. Ею, а не мною, маленькой сероглазой девочкой, с такими длинными ресницами, что глаза в них, по выражению Хорченко, заблудились как в лесу. И мне страшно хочется сделать что-нибудь такое, чтобы все перестали обращать внимание на Лили и занялись только мною.
Я думала об одном: вот, если бы сейчас высоко над потолком протянули проволоку, и я, в легкой юбочке, осыпанной блестками, с распущенными локонами по плечам, как та маленькая канатная плясунья, виденная мною однажды в цирке, стала бы грациозно танцевать в воздухе... О, тогда все наверное бы пришли в неистовый восторг, аплодировали мне, как в цирке аплодировали канатной плясунье, и как теперь аплодируют здесь Лили.
-- Что с вами? Над чем вы задумались, маленькая принцесса? -- послышался над моим ухом знакомый голос.
Я живо обернулась. За мною стоял Хорченко.
-- Мне скучно! -- протянула я унылым голосом.
-- Если только скучно, то этому горю помочь можно! Пойдемте.
И быстро подхватив меня под руку, он повлек меня через всю залу в кабинет хозяина, где я увидала несколько человек офицеров, стоявших в кружок, в центр в которого румяный весельчак Ранский отплясывал трепака.
-- Вот видите, как у нас весело! -- шепнул мне Хорченко и тотчас крикнул, обращаясь к офицерам: