-- Безобразие! -- возмущается Ранский, -- произвести дерзкую кражу под самым носом, как говорится, у воинской части.
-- Наша дача еще глубже в парк стоить... чего доброго... если...-- нерешительно говорит Оля.
-- Ax, какая ты трусиха! Ведь у дяди Алеши семь ружей и все заряжены!-- говорит веселая Вера и тотчас же прибавляет, задорно блеснув глазами: -- Ах, это ужасно интересно, воры! Я бы хотела их посмотреть...
-- Ну, уж подобного мнения я разделить не могу,-- вырвалось у меня.
После обеда Катишь, Вера и Оля стали одеваться на бал.
Ах, какие они хорошенькие все трое! Я не могу достаточно налюбоваться на них всех. Bepa, вся в бледно-розовом, светлая и сияющая, настоящее воплощение весны. Оля -- та вся голубая, точно осененная прекрасно-нежным сиянием весенней ночи. А моя милая Катишь, в своем скромном, белом платьице, с гладко причесанной черной головкой -- настоящая мушка в молоке. На тете Лизе черное бархатное платье, ее самое нарядное из всех. Я сижу в кресле и смотрю, как они одеваются, причесываются и вертятся перед зеркалом, и Bepa, и Оля, и Катишь. Сначала это очень интересно любоваться так на чужую радость, но вот неслышными шагами ко мне приближается мальчик-каприз и шепчет на ушко:
-- "А тебя-то и не берут. Тебя оставят дома, как Золушку... А ты бы могла ехать и быть такой же хорошенькой и нарядной... Да!"
И вдруг самым неожиданным образом я сердито кричу:
-- Да, да! Сами едут... а я оставайся... Очень весело, подумаешь!
-- Деточка, что с тобой?-- так и бросается ко мне тетя Лиза,-- ведь я только отвезу их, введу в зал и сейчас же обратно... Ведь это тут же рядом... А ты в это время побудешь с Машей и Петром. Маша у тебя посидит, пока я не вернусь из Белого дома.