— А-а, — разочарованно протянули девочки, недружелюбно поглядывая на Краснушку, так грубо сорвавшую маску таинственности с интересного случая.
— Ну да, ты ничему не веришь, ты и в черную монахиню не веришь, и в играющие на рояле в семнадцатом номере зеленые руки не веришь, — рассердилась Додо.
— Нет, в монахиню верю и в руки тоже, — призадумалась Краснушка, — а в лунатика не верю… Это чушь.
— Mesdam'очки, — вдруг раздался гортанный голосок до сих пор молчавшей княжны, — хотите, я сегодня же ночью пойду и узнаю, какой такой появился лунатик? — И глазки предприимчивой Нины уже засверкали от одушевления.
— Ты, душка, сумасшедшая! Тебя, такую больнушку, и вдруг пустить на паперть! Да и потом ты у нас ведь из лучших, из «сливок», «парфеток», а не «мовешка» — тебе плохо будет, если тебя поймают.
(«Сливками» или «парфетками» назывались лучшие ученицы, записанные за отличие на красной доске; «мовешки» — худшие по поведению.)
— Ну сотрут с доски — и все! — тряхнула беспечно головкой Нина. — Только ты, Крошка, не насплетничай, — крикнула она сидевшей на противоположном конце стола и внимательно прислушивавшейся к разговору Крошке.
Та презрительно передернула плечиками.
— Я правду говорю, — не унималась княжна, — от кого Арно узнала, что ее Пугачом называют, а? Ты передала. А что Вольской репу в прием принесли, ты тоже съябедничала, — горячилась княжна. — Нет, Маркова, уж ты не оправдывайся лучше — нехорошо.
И Нина отвернулась от нее, не желая замечать, как личико Крошки покрылось пятнами.