Стихотворенія Чаттертона распадаются на два отдѣла: на стихотворенія, которыя онъ приписывалъ Роулею, и на стихотворенія, которыя признавалъ за свои собственныя. Между тѣми и другими громадная разница, такъ-какъ стихотворенія, признаваемыя авторомъ за свои, далеко уступаютъ тѣмъ, которыя онъ выдавалъ за старинныя, найденныя имъ гдѣ-то и будто принадлежащія поэту XV вѣка, какому-то Роулею. Причина этого загадочнаго превосходства одного отдѣла стихотвореній надъ другимъ весьма удовлетворительно объясняется Вальтеръ-Скотомъ тѣмъ, что вся сила и энергія Чаттертона, едва вышедшаго изъ отрочества, была направлена на пріисканіе обветшалаго языка и особеннаго слога, необходимыхъ для поддержанія глубоко-скрытаго обмана. "Онъ не могъ имѣть времени", говоритъ Вальтеръ-Скотъ, "для изученія нашихъ новѣйшихъ поэтовъ, когда всѣ его способности были направлены на геркулесовскій подвигъ -- создать характеръ, исторію и языкъ стариннаго поэта -- подвигъ, котораго, не смотря на всю громадность его способностей, было совершенно достаточно, чтобы поглотить ихъ."
Заключаемъ нашъ очеркъ поэтической дѣятельности Чаттертона тёплымъ отзывомъ о нёмъ поэта Кэмболя, помѣщённымъ въ "Specimens of British Poets".
"Если представимъ себѣ вдохновеннаго мальчика, переносящагося воображеніемъ въ отдалённыя времена вымышленнаго имъ Роулея, воплощающаго въ себѣ своё идеальное лицо, то въ энтузіазмѣ можемъ забыть обманщика и простить поддѣлку его поэтическихъ созданій за красоты и оригинальность ихъ,
"Въ теченіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ пребыванія его въ Лондонѣ, письма къ матери и сестрѣ, всегда сопровождаемыя подарками, выражали самыя радостныя надежды. И вдругъ весь этотъ потокъ весёлыхъ надеждъ и проэктовъ кончился отчаяніемъ. Особенныя причины, которыя довели его до этой катастрофы, не опредѣлены надлежащимъ образомъ. На собственныя же его описанія нельзя полагаться. Онъ жилъ подъ очарованіемъ воображенія, которому всѣ предметы представлялась въ не настоящихъ краскахъ. И онъ пробудился, наконецъ, отъ этого сна, когда увидѣлъ, что ошибся въ расчётѣ на покровительство и на выгоды отъ трудовъ литературныхъ.
"Не многіе въ состояніи позавидовать спокойствію сердца тѣхъ людей, которые читаютъ жизнь Чаттертона и не трогаются ею. Неразсудительны и безжалостны тѣ люди, которые, смѣшивая всѣ оттѣнки нравственнаго различія, ставятъ литературныя поддѣлки Чаттертона въ одинъ разрядъ съ поддѣлкою монеты и говорятъ, что еслибъ онъ не наложилъ рукъ на самого себя, то, вѣроятно, окончилъ бы дни свои на висѣлицѣ. Такой ужасный приговоръ произносятъ надъ юношею, отличавшимся такою строгою воздержностію, такою любовію къ роднымъ. Поддѣлка подъ Роулея дѣйствительно противорѣчитъ общему закону, осуждающему всякую поддѣлку исторіи; но она не лишаетъ Чаттертона славы его...
"Оставляя въ сторонѣ этихъ безжалостныхъ біографовъ, которымъ хотѣлось бы видѣть поэта на висѣлицѣ, надобно, согласиться, что его необразовавшійся характеръ обнаруживалъ въ себѣ элементы добра и зла. Даже минутное предположеніе его сдѣлаться методистскимъ проповѣдникомъ обнаруживаетъ его презрѣніе къ людскому легковѣрію, недѣлающее ему чести. Но еслибъ онъ прожилъ долѣе, гордость его и честолюбіе могли бы войдти въ надлежащія границы, разсудокъ показалъ бы ему практическую цѣну истины и добродѣтели и, почувствовавъ силу и безопасность мудрости, онъ презрѣлъ бы подлоги и обманы. Принимая въ уваженіе, чего можно было ожидать отъ его генія, я готовъ скорѣе склониться на сторону людей, безусловно удивляющихся ему, чѣмъ принять холодное мнѣніе тѣхъ, которые съ ужасомъ вспоминаютъ, что они были ослѣплены покровомъ странной фразеологіи Роулея, непозволявшимъ имъ видѣть недостатки стихотвореній."
ТРАГЕДІЯ ВЪ БРИСТОЛѢ.
Заалѣлъ востокъ зарёю,
Лучъ дрожащій звѣздъ потухъ;
Возвѣщая людямъ утро,