-- Пускай себѣ горитъ.
-- О мастеръ ты, умнѣе ты всѣхъ насъ! Быть бы тебѣ воеводой, сераскиромъ и сердаремъ гайдучьимь, шахомъ, царемъ.
Гайдуки уже широкою ордой подошли таборомъ къ горамъ; позади всѣхъ Птичій Сынъ и Собачій Сынъ ѣхали рядомъ.
Послѣ гайдучьяго дѣла.
Ясное солнце взошло надъ Эдрене, то самое солнце которое освѣщало побѣды Михалъ-бега и многіе годы смотрѣло на все его поколѣніе румелійскихъ беглербеговъ, какъ они, во имя султановъ Мурадовъ и султана Сулеймана, летѣли въ мадакарскіе и нѣмецкіе края разносить смерть и пожары, угоняли оттуда тысячи плѣнныхъ для воздѣлыванія риса и для прислуги при султанскихъ конюшняхъ, и забирали соъ нлми славянскихъ дѣтей дли пополненія янычарскихъ ордъ этими юнаками Шумадіи и Загребской земли. Смотрѣло это солнце и на боснійскихъ спагіевъ, которыми предводительствовали Соколичи, Бабичи, Алай-беговичи и Куланъ-беги. За исключеніемъ беглербеговъ греческаго происхожденія, всѣ они, и янычары и спагіи, были Славяне. Подъ ударами этого славянскаго войска палъ градъ Константина и покорился власти Ислама. Первый имамъ, Боснякъ изъ рода Сейфуловичей, пропѣлъ эзанъ въ Софійской мечети, и на молитвѣ пригрозилъ свѣту на всѣ четыре стороны обнаженною боснійскою саблей. Изъ Эдрене, второй столицы Османовъ, вышло все охъ воинство и распространились всѣ ихъ завоеванія. Эдренское солнце смотрѣло, какъ и теперь, на этотъ городъ, разбросанный при сліяніи трехъ рѣкъ, которыя несли къ столамъ султановъ преданность Болгарской страны: Тундіка слѣва, Марица въ срединѣ, а Арда справа. Всѣ три ославянились, какъ ославянилось болгарское племя и ославянился самъ султанъ кровью сербскихъ княженъ изъ рода Душана и царя Лазаря. Все это солнце давно видѣло, какъ видитъ теперь, минареты мечетей султана Кануаджія Сулеймана, султана Мурада, вариняскаго побѣдителя, и грознаго Баязида, старый мостъ Михалъ-бега, разрушающіяся развалины дворца оттоманскихъ кесарей, упирающіеся въ небо вязы султанскаго звѣринца, въ которомъ развели огороды съ разными нѣмецко-англійскими затѣями, и казармы янычаръ и спагіевъ, предъ которыми разгуливаютъ конные и пѣшіе славянскіе казаки. Эти славянскіе остатки султанскаго могущества еще уцѣлѣли, но кто знаетъ долго ли они продержатся, потому что на этомъ свѣтѣ все диковинно переплетается" Нѣмцы Славянъ нѣмечатъ, а Турки ихъ туречатъ, но Славяне не говорятъ своего послѣдняго слова, да и Богъ знаетъ когда ими его скажутъ и допустятъ ли ихъ произнести его.
Не случилось ничего новаго, все по-старому; но на улицахъ шепчутся, суетятся, что-то высматриваютъ. Беи ѣдутъ къ кадію съ поклономъ, а день не праздничный, не торжественный, ѣдутъ и къ ферику, хотя Славянину, но мусульманину. Ихъ угощаютъ трубками и кофе, они разсыпаются въ привѣтствіяхъ, и въ разговорахъ безпрестанно упоминаютъ имя грознаго визиря Кибризли, такого же грознаго и страшнаго какимъ былъ Михалъ-бегъ. Гдѣ онъ, что подѣлываетъ, здоровъ ли, при должности ли? И не дождавшись отвѣта, который разъяснилъ бы дѣло, они уходятъ и бормочатъ про себя: Ахмедъ-бею померещилось; видно подгуляли въ Баба-Эски или въ Баба-Аттикѣ съ инженерами, въ глазахъ у нихъ двоилось и показалось имъ что видѣли они Кибризли съ его охотой. Такъ успокоивали беи одинъ другаго, а страхъ былъ великій; водились за ними грѣшки и они боялись визиря, который сурово допрашивалъ и строго наказывалъ: у него кто провинился тотъ сейчасъ и отвѣчай.
Но этимъ дѣло не кончилось. Въ домѣ вали точно были получены дурныя вѣсти. Хуртидъ-лата, человѣкъ не молодой, разсудительный, очень вѣжливый и честный, не фанатикъ и не молодой шкоды, управлялъ вилаетомъ благоразумно и предусмотрительно, и видаетъ наслаждался спокойствіемъ. На Дунаѣ комитеты, гайдуки и пропаганда не давали властямъ спокойно заснуть, а въ Эдрене все было тихо, земледѣліе и торговля улучшались безпрепятственно, даже консулы не находили случая напомнить вали какою-нибудь вздорною нотой танзиматъ и капитуляціи. Вдругъ разомъ недобрыя вѣсти посылались словно изъ рукава.
Изъ Славна пришла телеграмма съ извѣстіемъ что царская почта разбита, что нельзя найти ни виновныхъ, ни слѣдовъ, и съ просьбою чтобы прислали казаковъ. По требованію вали, ферикъ черезъ два часа отправилъ сотню казаковъ на бѣлыхъ лошадяхъ, составленную изъ болгарскихъ юнаковъ. Любопытные консулы уже побывали у вали и узнавъ только то что было извѣстно Хуртидъ-пашѣ, заключали и утверждали что это дѣло комитатовъ и незримаго правительства.
Телеграмма изъ Стамбула извѣщала что почта не пришла; изъ Чорлы телеграфировали что почты тамъ не видали, а изъ Лула-Бургаса доносили что почта проѣхала.
На запросъ вади оба каймакана Чорлы и Лула-Бургаса отвѣтили новою телеграммой что они съѣхались въ Эргенскомъ ханѣ; что ворота и окна были заперты; и они отворили ихъ силой; что на дворѣ ничего не нашлось кромѣ пяти серебряныхъ меджидій въ погонщичьей шапкѣ; что въ комнатахъ сидѣли восемь заптій съ чаушемъ, столько же погонщиковъ съ Татариномъ-Армяниномъ и Хозяинъ-Турокъ со слугою; что всѣ они были здоровы, но голодны, потому что съѣли и вылили все что было съѣстнаго въ домѣ, на дворъ же выдти боялись. Чемоданы съ письмами и бумагами были цѣлы, не тронуты, а больше ничего не оказалось, не осталось и слѣда. Чаушъ и Татаринъ-Армянинъ клянутся что это была не людская работа, потому что люди не такъ бы ихъ напугали; а теперь, при одномъ воспоминаніи, они не могутъ придти въ себя отъ ужаса. Это дѣло бѣса, говоритъ Турокъ-хозяинъ.