Остались четыре человѣка на которыхъ нельзя положиться: Грекъ, Черкесъ и двѣ греческія невольницы.
-- Запереть ихъ въ этой комнатѣ, поставить имъ софры съ ѣдой и питьемъ, шамиданы {Шамиданъ -- канделябръ.} не трогать съ мѣста и крѣпко заколотить окна и двери. Пускай пируютъ и веселятся до бѣлаго дня, а если дождутся дня, то пусть болтаютъ; намъ горя мало, мы будемъ далеко.
Сказано, сдѣлано. Засадили, заперли и заколотили окна и двери. Заключенные смѣялись во все горло: "ай-да гайдуки дай имъ Богъ здоровья!"
Гайдуки уже сидятъ верхомъ и уѣзжаютъ. Для почета стараго Мансура пустили впередъ чтобы потѣшить сердце старика. Около него гарцуетъ на ворономъ конѣ деликанлія; на чалмѣ ея брилліантовое запястье сверкаетъ какъ солнце при свѣтѣ канделябровъ, вынесенныхъ на дворъ чтобъ было виднѣе садиться на сѣдло. Птичій Сынъ съ Собачьимъ Сыномъ ѣдутъ въ одной парѣ, и вся гайдучья шайка выѣзжала со двора въ поле попарно, одна пара за другой.
Въ подѣ еще темно. Старый Мансуръ поправился на сѣдлѣ.
-- Хоть бы ты, касатка, посвѣтила намъ глазами вмѣсто фонарей.
-- Какъ зачну свѣтить моими глазами, да брилліантами, такъ и ты, бей, не вынесешь такого блеска.
Вдругъ позади ихъ разлился яркій какъ отъ солнца свѣтъ и освѣтилъ поле до самыхъ горъ.
Старый Мансуръ обернулся на сѣдлѣ. Горитъ чифликъ; всѣ строенія вспыхнули разомъ, пожаръ большой, зарево широкое; сотнями языковъ пламя взвивается кверху, разлетается искрами, застилается дымомъ и снова сливается въ зарево. Слышенъ трескъ крышъ и бушеваніе огня.
-- Чифликъ горитъ, воевода!