Старый Мансуръ глядѣлъ на воеводу, плакалъ отъ радости какъ дитя и проговорилъ прерывающимся голосомъ:
-- Ты великъ, ты больше всѣхъ насъ! Еслибъ Матео Раню былъ живой между нами, то и онъ поклонился бы тебѣ или цѣловалъ полу твоей одежды. Ты мастеръ изъ мастеровъ! Еслибъ я былъ падишахомъ, я тотчасъ сдѣлалъ бы тебя сераскиромъ, даже сердаромъ, и вернулись бы давнишнія беглербеевскія времена.
Старый гайдукъ обнималъ и цѣловалъ гайдука-воеводу.
Ѣдятъ и льютъ, а нѣтъ ни гульбы, ни буйства, ни шума, ни крику; каждый наѣлся досыта, напился вдоволь, слушалъ другихъ или тихо разговаривалъ, по обычаю людей Востока и гайдуковъ.
Затѣмъ Кущу-Оглу собралъ предъ воеводой всѣхъ хуторскихъ служителей; набралось ихъ не мало, молодыхъ и старыхъ, въ томъ числѣ три женщины; всѣ мусульмане были Турки, а христіане Болгары.
-- За этихъ можно поручиться, и я ручаюсь.
Служители цѣловали воеводѣ руки и ноги.
-- Ладно что есть у васъ поруки. Ступайте на работу. Пусть каждый изъ васъ остается при своемъ дѣдѣ и не возвращается въ чифликъ до полнаго разсвѣта. Молчите; если кто вымолвитъ слово, мы не станемъ допытываться кто его сказалъ, а всѣмъ вамъ тогда не долго гулять по свѣту. Вы знаете гайдучій законъ: одинъ отвѣчаетъ за другаго, и всѣ за одного.
-- Знаемъ, знаемъ.
Служители присягнули что будутъ молчать. Птичій Сынъ приказалъ имъ удалиться, и они вышли.